Мясо - Джозеф Д'Лейси

— Я не голоден.

Он смотрел, как Гема и Гарша пилят бифштексы, берут вилкой куски мяса и отправляют в рот. Они жевали с жадностью. В течение всего нескольких недель усилиями его жены девочки превратились в плотоядных животных. Из бифштексов вытекал на белые тарелки прозрачный коричневатый сок. Хорошо хоть, что Майя как следует прожаривала мясо. А может, она делала это, зная, что он следит за ними?

Но все это не имело значения.

Наконец-то, после стольких лет безнадежной борьбы с проклятием его работы и отвратительной действительностью, появилась надежда для него, для дочерей; открылись новые возможности, которые еще недавно казались ему утопией и о которых он даже мечтать не мог.

Это могло бы стать ответом на все вопросы. Шансом начать жизнь сначала. Искупить грех. Никогда в жизни он и представить себе не мог, что это придет к нему, и вот теперь, когда это было близко, все казалось предопределенным судьбой.

— Я возвращаюсь на работу сегодня.

— Я думала, Боб разрешил тебе отдохнуть подольше.

Он ответил не сразу.

— Когда мистер Торранс увидит меня, он поймет, что я готов к работе. Он опытный психолог.

— Если он такой опытный, значит, не зря дал тебе отпуск.

— Верно. Но он будет рад моему возвращению.

Майя пожала плечами, как будто ей было все равно, повернулась к кухонной раковине и начала мыть посуду. Он смотрел на спину жены. Ему показалось, что сейчас язык тела понятен ему лучше, чем когда-либо за пятнадцать лет их брака. Он понимал, что говорит человеческое тело, что говорит тело Избранных. Может, он просто никогда раньше не позволял себе читать по ее телу.

Его беспокоило то, что жена могла съесть много мяса и даже не задуматься о том, сколько страданий она приносит живым существам своим аппетитом. Но с девочками все было по-другому.

Со временем ему предстояло о них позаботиться.

Телятина.

Более отвратительную работу трудно было найти. Шанти тешил себя надеждой, что Торранс назначил его в телятник, потому что там было спокойнее, а вовсе не потому, что догадывался о его душевном состоянии.

Телятник был отдельно стоящим зданием, небольшим по сравнению с молочной фермой и скотобойней. Телят здесь держали до тех пор, пока они не набирали достаточный вес, после чего их отправляли на убой. Для телят была своя бойня, в этом же здании, поскольку Магнус строго контролировал качество телятины.

Телята, годами запертые в темных клетках, могли каждый день слышать голоса своих соплеменников, отправляемых на бойню. Эти же звуки они использовали как средство общения, но их язык отличался от языка общения остального стада, поскольку телята жили в изоляции и выражали ощущения, которые только они испытывали.

Шанти до конца не понимал их языка, чему был рад. В общении телят было столько наивности, столько обреченности, что сердце разрывалось от горя, когда он слушал их. Телята постарше, уважаемые учителя, пугались, когда чувствовали, что настает их час, и тогда их шипение и перестуки становились молитвой, призванной дать им силу и смелость. Сумрачные залы телятника наполнялись мрачными ритмами, и Шанти становилось не по себе.

Торранс, сознательно или нет, назначил его забойщиком телят. Частота забоя была несравнимо ниже, чем на основной скотобойне. Не было конвейерной цепи — вообще не было конвейера. В день убивали не более восьми — десяти телят, и выходило по одному в час. У Шанти было много времени подумать о том, что он делает с бедными животными.

Предназначенного к забою теленка выносили из клетки и укладывали на носилки. У телят не было мускулатуры, необходимой, чтобы стоять или ходить. Они едва могли выдерживать вес собственной головы. Единственная сила, которой они обладали, была сосредоточена в четырех коротких пальцах каждой руки, пальцах, которые заменяли им язык. Поскольку телят содержали до убоя в темноте, свет в телятнике всегда был приглушен. Но даже и он был для них как яркое солнце. Два скотника выкладывали теленка на опилки, а потом перекатывали на носилки лицом вверх. Телята начинали брыкаться, пытаясь прикрыть свои полуслепые глаза. Тихое шипение и перестуки наполняли телятник, пока скотники несли беспомощное животное на убой к Шанти.

Чтобы телята не сопротивлялись, их ноги и руки связывали тяжелыми ремнями.

Но одно оставалось неизменным.

Пистолет.

Та же конструкция. Та же отдача. Тот же щелчок.

Обездвиженная голова теленка представляла собой отличную мишень. Шанти знал, что после нескольких мгновений пребывания на свету телята уже ничего не видели. В том числе и его. Но это было слабое утешение, ведь он их видел. Он мог смотреть им в глаза, когда убивал. Это были любопытные и доверчивые глаза детей.

Но он был вынужден стрелять в телят, и без колебаний. Он не мог позволить другим скотникам принимать его нерешительность за слабость или страх. Он не мог позволить телятам страдать лишнее мгновение в ожидании смерти. И все равно каждый мускул его тела сопротивлялся, когда он приставлял дуло пистолета ко лбу несчастного детеныша и спускал курок. Он делал это ради спасения дочерей и собственной жизни.

— Господь превыше всего. Плоть священна.

Шипение. Щелчок.

Закатывались глаза, и показывались белоснежные белки. Напряжение, сковывавшее мягкие слабые тела телят, спадало вместе со спазмами умирающих мышц. Наступал покой. И с ним облегчение.

По крайней мере, для Шанти.

Но на этом его работа не заканчивалась. Ему предстояло сопровождать теленка на всем пути от жизни к смерти с последующим расчленением. Скотники подвешивали бездыханное тело за щиколотки, и Шанти, чтобы обескровить его, делал одно уверенное движение ножом от юношеского адамова яблока к шейным позвонкам, разрезая безголосую глотку. И в небольшую емкость стекала кровь для священных ритуалов «Велфэр».

Шанти перевозил обескровленного теленка к шпарильному чану, где с него снимали кожу. Он подвешивал тело к крюкам, помогал свежевать, обезглавливал вручную, потрошил, нарезал на куски и отделял мясо от костей. Шанти даже знал, как нарезать самые ценные телячьи отбивные из поясничной части туши. Другие скотники занимались конечностями и головами, сортировкой внутренностей. Но он по-прежнему был рядом с теленком, даже когда от того оставались лишь кости, сложенные отдельно, и свежие куски мяса.

В телятнике постоянно слышались тихие перестуки и тяжелое дыхание телят, которые ели, росли, ожидали своей очереди. Он слышал их разговоры.

Он выучил их язык.

Мы для них мягкие и кроткие. Мы первыми приносим себя в жертву. Мы братья в застенках, братья в темноте, мы ценимся выше всех. Потом вступал кто-то один. Братья, я сейчас испытываю страх, который всем нам предстоит испытать. Чувствую, мое время приходит. Поддержите меня, братья, потому что я ухожу. И они отвечали. Брат, ты уходишь, чтобы принести себя в жертву, и мы тоже идем с тобой. Каждый из нас в свое время уйдет. Мы с тобой, брат. Доверяй тем, кому мы служим, потому что они дадут тебе быстрое избавление. Мы все слышим, как подходит конец. Шипение сменялось резким стуком: телята воспроизводили щелчок пневматического пистолета. А потом дрожащие пальцы стучали по перегородкам, имитируя смертельные конвульсии. Тихий скрежет означал звук цепей, на которых подвешивалось тело, а звук XXааа воспроизводил свист разделочной пилы. Укороченные пальцы отстукивали сначала поток, а потом редкие капли крови, вытекающей из шейной раны.

И так продолжалось изо дня в день. Покорность телят судьбе и их глубокая привязанность друг другу были поразительны. С помощью своего языка они пытались соприкоснуться, потому что не могли этого сделать конечностями.

Мы с тобой. Мы здесь.

Они произносили это так часто.

Он был внимателен по отношению к каждому теленку. Шанти жил в мире Избранных телят, в то время как другие скотники жили заводскими проблемами, своей работой, зарплатой и семейными заботами.

Мерзость.

Каждый горожанин, поедающий мясо, был невежествен, порочен и грешен. Это их следовало бы отправить на бойню — и скорость конвейера довести до двухсот голов в час, если только это было возможно.

Да, и Боб Торранс должен был возглавить очередь.

Когда городской колокол отбил три часа утра, они двинулись, молчаливые как тени, зато полные света.

Он взял с собой всех, ему хотелось, чтобы их численность превосходила их мощь. Он знал, что лучше всего проникнуть на территорию газовой станции как можно дальше от главных ворот, куда въезжали грузовики, привозившие зловонные внутренности на переработку. Они пробрались незаметно через дыру в заборе, и Джон Коллинз повел их от одной подстанции к другой, не уверенный в том, какие именно ночью охраняются. Они подложили горючие материалы под цистерны, в которых хранился газ, дымоходы и трубы, закрепили по периметру промышленных зданий.