Белая западинка. Судьба степного орла - Гавриил Колесников

ПРУДОВЫЕ САНИТАРЫ

Именно в этом овраге Пал Палыч с хуторскими охотниками выловил целый выводок волчат. И раньше, говорят, волки в нем водились! Надо думать, не зря прозвали его Бирючьим буераком. Диковатый и мрачный был овражина, особенно у истока, где положили ему начало гулливые весенние ручьи: как и все степные овраги, начинался он с маленькой незащищённой канавки. Рос бы и дальше, да навалилась на него наша хуторская молодёжь и решила устранить в этой обширной, Заросшей тёрном водомоине степной пруд.

Сделать задуманное по всем правилам инженерной науки помогли шефы из города. За такое дело без инженерных расчётов лучше не браться. Ну, короче говоря, через год в голове оврага был устроен крепкий ступенчатый быстроток из бетонных лотков, а в широком устье — надёжная плотина со специальным устройством для слива избыточной воды. Паводковые воды не уходили теперь без пользы неведомо куда, а собирались в нашем укреплённом и перегороженном овраге, образуя большой и очень нужный в нашей безводной степи пруд. Нам, ребятишкам, он стал в такую радость, что и описать невозможно. Мы, как лягушата, летом из него не вылазили.

Только радовались мы недолго. Или инженеры все‑таки что‑то не додумали, или воды в весенних ручьях поубавилось, только лет через пять устройство для слива избыточной воды уже бездействовало — избытка‑то не оказалось. И сделался наш пруд стоячим, недвижимым, начал зарастать зеленой ряской. Когда я уходил в армию, он совсем погибал от зеленой немочи.

Вернулся я не скоро, года через четыре, и первым делом с дружками своими Васей и Колей отправился к Бирючьему буераку. Собственно, они сами потащили меня к нему.

— Мы тебе кое‑что покажем, —подмигивал таинственно Николай.

Друзья мои как были с ребячьей поры, так и после женитьбы остались рыбаками. Только повзрослели, в звании повысились — теперь они известные на всю округу ихтиологи.

Худенький и высокий Колька возмужал, раздался в плечах, отпустил русую бородку — видный мужчина! И я уже не удивлялся, когда его уважительно величали Николаем Степановичем. Подрос и Василий, но остался, в отличие от своего друга, каким‑то нешумным, спокойным, немногословным. По моде времени он тоже отпустил себе мягкие чёрные усики, и, хотя сам растил сына, все в колхозе по–прежнему звали его лаского и просто Васей.

Кстати, сына своего Василий окрестил Колькой, а мальчишку в семье Николая назвали Васей. Чем, скажите, не друзья?!

Пришли мы к Бирючьему буераку — и я глазам своим не поверил: передо мной расстилалась чистая гладь обширного степного озера, опоясанного по всему берегу полоской молоденьких тополей. От былой его зелености не осталось и следа.

— Ничего не понимаю, ребята! — сказал я растерянно. — я думал, что за эти годы пруд наш совсем захирел и зарос. Как же это вы?

— Сумели! — басовито, но негромко хохотнул Николай.

— Санитаров наняли, — добавил Василий. — Они нам и расчистили Бирючий буерак.

— Каких санитаров? Разыгрываете вы меня.

— Сейчас увидишь. Как раз время подошло.

У берега в некрупной волне тихонько покачивалась лодка, привязанная к ивушке, укоренившейся у самой воды. В лодке лежало два мешка с мелко нарезанной люцерной.

Николай взялся за весла. Василий правил с кормы. А меня, как гостя, усадили на среднюю скамейку.

Мы выехали на середину пруда. Лодку, нисколько нас не пугаясь, обступила целая стая довольно крупных рыбин. Мои друзья разбрасывали горстями зеленое крошево, и рыбы жадно хватали этот, казалось бы, совершенно непригодный для них корм.

— Амур белый, — объяснил Вася. — Травоядная рыба.

— А ты говоришь — разыгрываем, — усмехнулся Коля. — Когда мы их мальками выпустили в пруд — он совсем погибал, как жидкая кашица от ряски сделался. И такие оказались прожорливые рыбёшки, что уже к осени от зелени ничего не осталось. Посветлел пруд. А теперь вот для нагула подкармливать их надо.

— Так у вас в пруду домашняя рыба, вроде поросят на ферме?

— А что ты думаешь! Мы им даже уколы делаем от всякой заразы. Они нас не боятся.

Николай быстро опустил руку и выхватил из воды остромордую, рыбину в крупной белесой чешуе, с жёлтой подпалиной на брюхе.

— Вот он какой, красавец! —засмеялся Николай. — Ну, живи пока, — сказал он и выпустил амура в пруд. — К семи–восьми годам они больше метра вымахивают и мяса нагуливают пуда полтора. Ну, мы таких не видели у себя. На второй год отлавливаем… А мальков нам рыбопитомник продаёт. У них там хорошо дело налажено…

Мы разбросали весь корм и тихонько плыли вдоль берегов Бирючьего буерака, на очистке которого от зеленой немочи так успешно поработали эти необыкновенные санитары. Вспоминали школу.

— А Пал Палыч все такой же неугомонный, — ласково сказал Вася. — Все по степи бродит, разные диковины выискивает.

— А рыбачить любит на наших прудах — страсть! Сам понимаешь, как тут клюёт. Одной удочкой можно пуда полтора натаскать. — Николай фыркнул. — Только наш Пал Палыч как был чудаком, так и остался. Одну рыбину подсекает, кладёт её в кулёк и сматывает удочки. Сидит на берегу, любуется, как рыба в пруду играет…

— Ну, а ты после армии куда думаешь подаваться? — серьёзно спросил меня Василий. — Давай к нам, в бригаду. Мы из тебя ихтиолога сделаем.

Он сказал это с такой убеждённой серьёзностью, словно говорил: «Мы из тебя человека сделаем». Я невольно улыбнулся.

Очень заманчивое предложение! Но каждому своё. Ихтиологом я не стал и иногда жалею об этом…

СУДЬБА СТЕПНОГО ОРЛА

Теперь я далеко от своей школы — и годами, и расстоянием. Но когда однажды попал в родные места, прежде всего отыскал Пал Палыча. Он давно на пенсии, но ни ребята, ни школа без него не обходятся. Сейчас он ведает школьным краеведческим музеем, который начал создаваться ещё при мне. С гордостью и неостывающей увлечённостью показывал мне Пал Палыч его богатые коллекции.

Я обратил внимание на чучело довольно крупного степного орла. Спокойный, статный, он сидел на земле у искусно подделанной норки суслика. Видимо, хороший художник и большой знаток орлиных повадок набивал это чучело В облике птицы было схвачено терпеливое и в то же время напряжённое ожидание.

Орёл мне понравился, но я пожалел, что он не в небе вольной степи, а в стеклянном шкафу.

— Летать бы ему да летать, а вы его в стеклянный полон взяли, — сказал я с лёгким укором.

Пал Палыч мягко улыбнулся:

— Значит, не забыл моих уроков. Только тут дело было не совсем так, как ты думаешь. Очень странная у этого орла судьбина… Пос–ле вас учились у меня два сокола. Закадычных дружков твоих детишки. И тоже Николай с Василием. Шустрые мальчишки. В родителей выдались — заядлые рыбаки. Коренными они остались степными жителями. Теперь колхозные рыбоводы. Рыбачья династия у нас на степных прудах образуется. Все повторяется… Как и их отцы, бывало, мне они на Маныче свои потаённые места открывали. Ну, а я им степь показывал. Вот тогда мы и семейство орлов приметили. Есть у нас в степи такие уголки — не глухие, но тихие. На островах нераспаханной степи по обочинам небольшого оврага мы собирали растения для гербария, а над нами, осматривая степь, кружили на небольшом расстоянии друг от друга два орла. Мы видели, как, сложив крылья, они со свистом устремлялись к земле, снова взмывали в небо с добычей в когтях и всегда улетали в сторону темневшей вдалеке лесной полосы.

«Или у них там «столовая»?» — высказал предположение Вася.

«А может, гнездо? —возразил Николай. —Где‑нибудь на старой жерделе (птенцов кормят».

«Пойдёмте проверим», —предложил я ребятам.

Довольно долго пробирались мы к лесной полосе. И совершенно неожиданно увидели орла на скирде прошлогодней соломы.

Он пробыл на своей вышке недолго, грузно оторвался от слежавшейся соломы, легко и красиво, спиральными кругами, поднялся в небо и скрылся с глаз.

Василий немедленно вызвался разведать обстановку и ловко, как кошка, взобрался на скирду. С неё сорвалась и, сердито чирикая, полетела к лесной полосе стая воробьёв.

Коля растерянно и с удивлением смотрел ей вслед:

«Там же орёл, Пал Палыч!»

«А им бояться нечего, — объяснил я. — Свою меньшую братию орлы не трогают. Воробьи даже остатками с орлиного стола пользуются. Сейчас Вася нам все расскажет».

Орёл возвращался обратно, и я велел Васе, от греха, уходить со скирды.

«Гнездо! Два орлёнка! Головастые! Клювы — во! — захлёбываясь под напором впечатлений, рассказывал он. —Целая стая воробьёв! Все гнездо облепили! Меня испугались, а орла не боятся! И меховая шапка в гнезде! С ушами. Честное пионерское — сам видел!»

Мы решили больше не тревожить орлиное семейство, наблюдать издали. Ещё много раз видели мы, как пикировали орлы на сусликов, как настойчиво, терпеливо подстерегали добычу у нор, когда сусликам удавалось скрыться. Всегда побеждала спокойная выдержка орла. Обманутый тишиной, суслик выбегал из норы — мгновенный удар лапой, и птица с добычей взмывала в небо.