Белая мгла - Абдулла Мурадов

— Замолчи! — прикрикнула мать, и ты не договорил того, что хотел сказать.

Но я сомневаюсь, что недосказанное было чем-то приятным.

Нурли молча встал и ушел на работу.

Ты опустил голову. Тебе стало стыдно и нечего было сказать. А из моих глаз хлынули слезы, которые я так долго старался не выпустить на волю. Не оттого, что у меня болела рука, вовсе нет. Мне сделалось обидно, что ты нашего старшего брата назвал чужим. Уподобясь отцу — пусть пухом ему будет земля! Я был ребенком и многого тогда не понимал еще. Не знал, что отец не любил Нурли за то, что он был рожден от другого отца, погибшего на войне. Помню, в нашем доме я всегда слышал, особенно во время ссор матери с отцом, слова "родной" и "неродной". Да, сейчас ты назвал чужим себя, но знал, как это больно ранит Нурли. Потому что всегда, указывая на нас с тобой, отец и его родия говорили "родной". А называя имя Нурли, говорили "неродной". Ты был любимцем нашей многочисленной родни, в тебе души не чаяли, ни в чем никогда тебе не отказывали. Ты к этому привык. И если даже мне дарили что-нибудь, ты эту вещь быстрехонько присваивал…

На улице от людей мне часто приходилось слышать: "Халат не халат, если у него другой ворот. Не братья те, у кого разные отцы". Тем разговорам я не придавал значения. Да и, по правде говоря, не понимал, к чему они. А тебе, видать, такие слова крепко запали в сердце.

Я очень любил Нурли, ты это знаешь. Когда отца не стало, я был совсем маленький. Он меня носил на руках, баюкал. Когда я стал постарше, то часто думал: "Как бы мы жили без Нурли?" Он работал как вол и все приносил в дом. С ним мы не чувствовали, что у нас нет отца. Я уверен, ты тоже об этом подумывал.

Нурли всегда вставал на зорьке. Надевал свою шуршащую брезентовую куртку, обтертую на сгибах, линялую ушанку из шакальего меха, растоптанные кирзовые сапоги и, наскоро выпив чаю, уходил из дому. Вначале я не интересовался, кем он работает. Только позже, когда подрос, стал замечать, как он всем был нужен. Люди ждали его прихода. Если Нурли поработает у кого-то день, то дом, который от ветхости, казалось, вот-вот рухнет и придавит домочадцев, становился новехоньким, словно бы только что отстроенным. Покосившиеся окна выравнивались и веселели, двери закрывались плотнее, переставали жалобно скрипеть, и печь в доме топилась исправно. Я слышал, как люди хвалили Нурли, говорили, что у него золотые руки, и мне становилось отрадно, будто сам удостоился похвалы. И я все присматривался потом к его рукам, стремясь заметить на них золото, притрагивался пальцами. И невдомек мне было, почему люди так говорят про нашего Нурли…

Всякий раз я ожидал возвращения Нурли с работы. Обычно он приходил, когда становилось совсем темно. Как мельник, был припорошен с головы до ног белесой известковой пылью. Мама грела для него воду. Нурли раздевался и, отойдя подальше от дверей, отряхивал одежду. На этом месте, по-моему, земля была белее, чем в остальной части нашего двора. Умывшись, Нурли садился за дастархан, чтобы попить чаю. Тогда я выбирался из постели и, протирая глаза, усаживался с ним рядом. Когда Нурли бывал очень усталым, — наверно, ты этого не знаешь, мой старший брат, — он становился еще ласковее, разговаривал и все время улыбался. Я только сейчас осознаю, что он это делал ради мамы, чтобы она не убивалась, видя его усталость от тяжелой работы и недосыпания. Он знал, что надо работать изо всех сил — иначе матери не вырастить нас с тобой. Как бы ему ни хотелось растянуться сейчас же на мягкой постели и закрыть слипающиеся глаза, он вначале обязательно расспрашивал у меня, какие я сегодня получил отметки в школе. Просил показать тетрадки и дневник. Иногда похваливал, иногда журил.

А ты, мой старший брат Аннам, был совсем не таким. Если его сравнить с рекой, ты был камнем на его пути. Если он гора, ты низина. Если он орел, ты ящерица. Хотя ты уже много знал, читал книги — ты ведь уже тогда учился в институте. Когда Нурли или мама делали тебе замечание, ты небрежно отмахивался: "А, вы ничего не понимаете!.." Ну, еще бы, ты себя считал горожанином. А нам всем казалось тогда, что в городе живут одни умные. Во всяком случае, в институты же мешком прибитых не принимают. Поэтому, когда ты говорил так, тебе не возражали. А перед людьми тобой гордились и мама, и Нурли: ты был первым из всего нашего рода, кто поступил в институт.

Собираясь вечерами в клуб, ты надраивал до блеска туфли, чистил пиджак, утюжил рубашку и, одевшись, подолгу простаивал у зеркала. Мне всегда казалось, что сегодня ты идешь на какое-то большое празднество: наверно, кто-то из твоих друзей женится и пригласил тебя на той. О, как мне хотелось, если б ты знал, пойти с тобой! Но я не смел просить, заранее зная, что не возьмешь. А потом, уже привыкнув к одному и тому же, я перестал придавать значение твоим томительным сборам в клуб, где иногда перед началом кино устраивались танцы. Мне куда интереснее было смотреть, как ты в свободное время чистишь и смазываешь велосипед.

Если ты задерживался, мама и Нурли беспокоились. Я не помню, чтобы они когда-нибудь легли спать, не дождавшись тебя. Нурли спрашивал то и дело: "Где же он мог задержаться?" — и, выйдя за калитку, прислушивался, не перестала ли играть в клубе музыка. Утром ему обычно надо было рано вставать. Но, как мама его ни уговаривала, он не ложился. Потому что все равно не уснул бы…

РАЗДУМЬЯ ТРЕТЬЕЙ НОЧИ

Кажется, это был урок физики. Давным-давно прозвенел звонок, а учителя все не было. Знаешь сам, что за народ мальчишки. Порой они бывают даже рады, если нет учителя. Мы все заорали: "Ур-ра! Айда по домам!" — и ринулись было к дверям. Но в класс в это время вошел ты и попросил всех сесть по своим местам. Может, мои одноклассники и не придали этому значения, — мало ли кто может войти в класс. И потом, вообще, у нас всегда заменяли один предмет другим, если не приходил учитель. Но я, поверь, очень удивился, увидев тебя. Я даже целую минуту не мог с места стронуться —