Ленька-гимназист - Виктор Коллингвуд

пожухнуть под летним солнцем, который вполне соответствовал стилю построек Верхней колонии, но резко выделялся на фоне бедного большинства дворов Нижней Колонии Каменского, где мне довелось проживать. Даже сейчас, когда город замер в тревожном ожидании под новой властью, здесь чувствовался порядок и достаток.

Тем временем мы с Костиком подошли к калитке. Сердце у меня колотилось так, что отдавало в ушах. Вся моя судьба, судьба моей семьи, зависела сейчас от человека, живущего за этой дверью, от его благодарности и смелости.

— Я первый, — шепнул Костик. — А ты спрячься пока вон там, за кустами сирени. Мало ли кто увидит. Козлик этот… или патруль какой.

Я кивнул и юркнул в пышные, густо пахнущие кусты сирени, пышно расцветшие у соседского забора. Сквозь листву улица была видна как на ладони. Костик решительно открыл калитку, прошел по выметенной дорожке и постучал в массивную дубовую дверь с медной табличкой.

Ждать пришлось недолго. Дверь отворилась, и на пороге появился сам хозяин — господин Гинзбург. Я видел его мельком раньше, когда приводил Нюсю и Дору. Средних лет, довольно высокий, плотный, с аккуратной черной бородкой клинышком, в очках с золотой оправой. Одет он был по-домашнему, в темный жилет поверх белой рубашки, но держался прямо, с достоинством. Глаза за стеклами очков смотрели внимательно и немного устало.

— Ну что, юноша, привели нашего подпольщика? — спросил он Костика вполголоса.

— Да, господин Гинзбург. Он здесь, ждет.

— Зови. Быстро, пока никто не видит. И сам заходи.

Коська обернулся и махнул мне рукой. Я выскользнул из кустов, огляделся по сторонам — улица была пустынна — и шмыгнул в приоткрытую дверь. Гинзбург тут же плотно притворил ее за нами на тяжелый засов.

Мы оказались в просторной, сумрачной прихожей. Пахло воском, хорошим табаком и чем-то неуловимо чужим, не похожим на запахи нашего дома. На полу лежал толстый ковер, на стене тикали высокие часы в деревянном футляре. Гинзбург провел нас в комнату, служившую, видимо, кабинетом. Тяжелые темные шторы на окнах были задернуты, горела лампа под зеленым абажуром. Книжные шкафы до потолка, массивный письменный стол, кожаные кресла. Все дышало солидностью и той тихой, уверенной жизнью, которую мы, обитатели рабочих окраин, знали лишь понаслышке.

Я огляделся в поисках детей — Наума и Доры. Их не было. Гинзбург перехватил мой взгляд и, верно истолковав его, сказал тихо, но твердо:

— Детей здесь нет, Леонид. Я отправил их, как и родных своих детей, подальше отсюда. У нас много родственников, в том числе в Москве. Там, конечно, сейчас голодно, но зато поспокойнее, а для людей нашей нации — намного безопасней. Так будет лучше для них. Так что не волнуйся, у них все хорошо.

Я кивнул, чувствуя одновременно и облегчение и легкую грусть. Хорошо, что они в безопасности, но жаль, что не удастся их увидеть.

— Садитесь, — Гинзбург указал нам на стулья у стола. Костик сел, я остался стоять. — Рассказывай, что у тебя стряслось. Константин в общих чертах объяснил, но я хочу услышать от тебя, и понять, что ты сам намерен делать?

Я собрался с духом и начал излагать свой план. Говорил быстро, немного сбивчиво, стараясь не упустить главного. Рассказал про Козлика, который привел казачий патруль. Про то, что меня теперь считают пособником красных из-за той истории с разведкой на станции и последовавшей наградой, «о которой некоторые личности растрезвонили всем подряд» — добавил я, косясь на стоявшего рядом приятеля, чьи уши тут же заалели маковым цветом. И про свой план — попытаться найти контакт с кем-то из белых офицеров, не казаков, и представить всю историю в выгодном для себя свете.

— Понимаете, господин Гинзбург, — говорил я, стараясь смотреть ему прямо в глаза, — григорьевцы — это ж были не люди, а звери! Погромы, убийства… Ужас! Красные, конечно, тоже не ангелы, но они хоть какой-то порядок пытались навести, бандитов этих выгнали. Я им помог тогда не из горячей любви к их власти, а потому что против григорьевцев любой порядок был лучше. Согласитесь: большевики при всех недостатках хотя бы не страдают антисемитизмом, скорее даже наоборот. А награда, отрез этот, так ведь кто бы отказался от такой роскошной ткани в наше-то нелегкое время! Опят же, можно сказать, что я его взял, чтоб у них самих меньше ткани осталось!

Услышав такое, Гиндзбург усмехнулся. Я тоже, конечно, понимал, насколько неубедительно и по-детски наивно звучала эта ложь; но ведь я же тоже, как бы ребенок и этот способ объяснить злополучную награду вполне мог соответствовать образу недалёкого подростка.

— А теперь этот Козлик, Казимир… он на меня давно зуб имеет, мы с ним дрались не раз. Он же поляк, националист. Он и русских-то не любит, ни белых, ни красных. Мечтает о своей Речи Посполитой от моря до моря. Вот он и клевещет на меня из мести, пытается выслужиться перед новой властью, хотя сам ее ненавидит.

Я замолчал, переводя дух. Гинзбург выслушал меня внимательно, не перебивая, лишь иногда постукивая пальцами по крышке стола. Когда я закончил, он некоторое время молчал, задумчиво глядя на меня поверх очков.

— Хм… — проговорил он наконец. — План… рискованный, но очень неглупый. Очень неглупый для твоего возраста. Есть в тебе что-то… — он усмехнулся уголками губ, — что-то от нашего брата-иудея. Такую изворотливость ума, способность найти выход там, где его, казалось бы, нет, да еще и в твоём-то возрасте — это надобно еще поискать!

Он помолчал, продолжая барабанить кончиками пальцев по столешнице красного дерева, как будто собираясь с мыслями.

— Хорошо, Леонид. Ты спас моих… ты помог спасти детей Эрлихов. Дора и Наум живут сейчас с нами, наравне с родными нашими детьми. Мы такого не забываем, так что и я тебе помогу. Но учти, дело это непростое: придется не только найти подходящего для подобного разговора офицера, но и поручиться за тебя. В наше время это дорогого стоит. И, — он снова помолчал, подбирая слова, — без подарка тут не обойтись. Офицеры — такие же люди, как все. Подарок поможет ему правильнее взглянуть на твое дело. Но не беспокойся, это я беру на себя.

Я хотел было поблагодарить, но он остановил меня жестом.

— Сейчас главное — спрятать тебя. На улицу тебе выходить нельзя. Останешься пока здесь, у меня. Места хватит. Будешь сидеть тихо, никому не показываться. А я пойду, поговорю