Ленька-гимназист - Виктор Коллингвуд

сведения о «пособнике красных» можно и милость у новой власти заслужить. Тот же Козлик — он ведь не единственный, кто меня недолюбливает или просто хочет выслужиться. Сдадут. Обязательно сдадут.

Нужно было что-то решать. Но какие у меня варианты? Бежать? Куда? Подросток, один, без гроша в кармане… Фигня. Поймают в первом же селе. Что тогда? Оставаться в городе, прятаться по чужим подвалам? Еще хуже. Город маленький, все на виду.

Вдруг за спиной тихонько хрустнула ветка. Я замер, весь обратившись в слух. Сквозь камыши кто-то осторожно пробирался ко мне. Я напрягся, готовый метнуться в воду, куда угодно.

— Леня… Ты здесь? — раздался знакомый девичий шепот. Лида!

Она вынырнула из зарослей, испуганная, растрепанная, с царапиной на щеке. В руках она держала небольшой, но увесистый узелок из серой холстины.

— Вот… Маманя твоя передала, — прошептала она, протягивая узелок. — Когда те… казаки ушли, она тебе собрала. Говорит, в плавнях ищи!

Я развязал узелок. Внутри лежал ломоть черного хлеба, несколько крепких луковиц и добрый кусок сала. Отлично! Не придётся засыпать голодным

— Спасибо, Лида… А что там… в городе? Они ушли?

Она кивнула, все еще озираясь по сторонам.

— Ушли, но тебя ищут, Леня. Ходили по соседям, спрашивали. Тот… полячонок этот… Козлик… он с ними был, показывал. Такого про тебя наговорил! Его послушать — ты прям первый большевик после Троцкого!

— Этот наговорит! — мрачно кивнул я, прикидывая в уме, чем все этом не выльется. Похоже, опасность не миновала, и влип я по-крупному. — Лид, ты можешь… Можешь Костику Грушевому шепнуть, что я здесь. Пусть как сможет, прибежит. Только осторожно!

— Скажу, — кивнула она серьезно. — Ты осторожнее тут! И как только не боишься один тут оставаться!

— Да я привычный! — неуклюже ответил я на скрытую похвалу.

Лида так же тихо исчезла в камышах, как и появилась. Я остался один, с узелком еды и тяжелыми мыслями. Отломил кусок хлеба, откусил луковицу; сало пока трогать не стал, приберег.

Солнце уже садилось, плавни наполнялись вечерними тенями и новыми звуками.

Наступала ночь. Я смотрел в звёздное небо, прислушиваясь. Тишина давила на мозг, холодная сырость пробирала до костей. Воздух наполнился мириадами звуков: назойливым писком мошкары у самого уха, далеким кряканьем утки, плеском какой-то крупной рыбы в протоке, шелестом ветра в верхушках тростника. И страхом. Тяжелым, холодным страхом, который пробирал до костей.

Я почти не спал, ворочался на жестких корягах, вслушиваясь в ночные шорохи и думая о произошедшем.

Дурак ты, «Лёнька». Слишком уж резво взялся за дело! От горшка два вершка, а туда же — в политику. Вот и ховайся теперь по камышам! Умней надо быть, гибче, стараться не подставлять свою голову — она слишком ценна для будущего великого пролетарского государства! Будет тебе урок на будущее… если, конечно, мне удастся вывернуться сейчас!

Утром меня разбудил треск камыша. Это был Костик. Он вывалился из зарослей, тяжело дыша, лицо раскраснелось.

— Ленька! Живой! Слава богу! Ну ты дал… Лидка сказала…

Он плюхнулся рядом со мной на коряги.

— Что делать будешь? Козлик этот… он же не отстанет. Да и другие найдутся доброхоты.

— Не знаю, Костик, — признался я. — Сидеть здесь — гиблое дело. Надо что-то придумать. Может, найти кого-то из ихних… офицера какого… Чтобы заступился? Сказать, что Козлик врет из-за драки нашей… Что отец под принуждением работал…

— Офицера? — Костик задумался, потирая подбородок. — Рискованно. Кто тебя слушать станет? Опять же, где его взять?

Да, я и сам понимал, что в моем плане зияла дыра размером со Среднерусскую равнину. Действительно, где взять лояльного офицера? Мы люди простые, таких знакомств отродясь не водили. Наши друзья и знакомые — то же самое; нет ни одного, что даже близко соприкасался бы с офицерской средой. А идти просто так, «на шарап» — это только портить все дело.

— Постой! — вдруг воскликнул Коська. — А помнишь тех… ну, детей еврейских, Наума и Дору? Которых ты от григорьевцев прятал?

— Помню, конечно. А при чем тут они?

— Так я ж тогда бегал к главе их общины, просил помочь, помнишь? Он потом тебя благодарил еще. А детей этих потом усыновили Гинзбурги. Помнишь? Ювелиры которые. Богатые люди, уважаемые. Большевики их, конечно, здорово раскулачили, провели экспроприацию, а потом и григорьевцы добавили, но знакомства-то у них остались! Может, к ним обратиться? Пусть они слово замолвят, в благодарность за тех детей!

Гм. А это, может быть, идея! Действительно, ювелиры — люди состоятельные. Я видел их, конечно, один раз, когда передавал им Нюсю и Дору, но помню, что одеты они были очень достойно и выглядели респектабельно. Ну а то, что они взяли детей того несчастного бакалейщика, определенно говорило в их пользу. Это был шанс, гораздо более реальный, чем сомнительный разговор с неизвестным белым офицером.

— Думаешь, станут слушать? — с надеждой спросил я.

— А почему нет? Ты же жизнь детям спас, можно сказать. Евреи знаешь, как друг за друга держаться? У-ух! Давай я схожу к ним завтра утром? Узнаю, примут ли тебя? А ты пока сиди тут, не высовывайся.

Дожидаясь Коську, я доел хлеб, закусил салом, и пытался придумать какие-то еще варианты, на случай, если мне не удастся договориться. Что скажут эти Гинзбурги? Захотят ли связываться с «пособником красных»? Или просто прогонят, а то и сдадут властям, чтобы не навлекать на себя подозрения? Неизвестность мучила хуже комаров.

Через час прибежал Костик, запыхавшийся, но с сияющими глазами.

— Ленька! Согласились! Гинзбург сам сказал — пусть приходит, он его выслушает! Сейчас!

Надежда хрупкой птицей встрепенулась в груди. Я поднялся, отряхнул прилипшие к одежде листья и тину. Пора было выходить из моего ненадежного убежища и снова идти в город, навстречу неизвестности. Что скажут мне эти люди? Помогут ли? Ведь я-то не еврей!

Но делать было нечего, и я шагнул из тени на тропинку, ведущую к городу. И чем ближе становился город, тем тревожнее и чаще билось мое сердце…

Глава 16

Дом Гинзбургов стоял на одной из тихих улочек, отходивших от Центрального проспекта. Не в Верхней колонии, где жила заводская администрация, но и не в Нижней, среди тесных рабочих лачуг. Добротный кирпичный дом, с мезонином, обнесенный крепким забором с железными пиками наверху. За забором виднелся ухоженный палисадник, еще не успевший запылиться и