Кносское проклятие - Дмитрий Петров

— Но как же остальные?

— Остальные мертвы. Вы видели, как убивали живых людей.

Пролог

Шхуна «Надежда» вышла из порта Таганрог перед самым штормом. Свинцовые тучи наползали со стороны моря, ветер крепчал с каждой минутой. Чайки испуганно носились над берегом, над портовыми складами, над притихшим в ожидании грозы городом.

Капитан принял решение на свой страх и риск. Если не успеешь отойти от берега достаточно далеко, корабль выбросит на берег и разобьет о камни. Но Франц Лерман считал себя опытным капитаном и имел для этого все основания.

Еще в юности он поступил простым матросом на клипер, возивший чай из далекого Китая в Европу. Какие только опасности не подстерегали отважных мореплавателей на столь протяженном и малоизведанном пути в те лихие времена! В азиатских морях — китайские пираты на быстроходных плоскодонных суденышках, которые облепляли большое торговое судно, как мухи кусок сладкого пирога, и не отходили прочь, пока не вытаскивали из трюмов все добро. Вдоль африканского побережья бесчинствовали испанские и португальские моряки, а вблизи Гибралтара — знаменитые своей кровожадностью алжирские морские разбойники.

В этих отчаянных плаваниях прошла вся жизнь Франца Лермана. Каждый рейс мог стоить жизни и потому неплохо оплачивался. Но Франц приобрел еще кое-что, кроме денег, — он изучил корабельное дело, навигацию. Он стал помощником штурмана, затем помощником капитана, а затем и штурманом на большом клипере с белоснежными парусами, летящем по ветру к далеким берегам неведомых стран. И все это он — простой бедняк из туманного Киля…

Его семья могла бы им гордиться, но семьи-то как раз не было: родители умерли, когда Франц был еще молод, а две сестры давно вышли замуж и потеряли связь с непонятным братом — скитальцем в далеких краях. Он стал седым и ворчливым морским волком, в чьих глазах лишь пенились белые барашки волн, — такие старики сотнями сидят в припортовых тавернах.

Но Франц Лерман совсем не собирался заканчивать свою жизнь таким бездарным образом. Он заработал еще не все деньги, которые мог, и, кроме того, он отнюдь не планировал покидать сей мир, не оставив в нем потомства. Это было бы неправильно, и давно покойная матушка наверняка осудила бы его за такое безбожное легкомыслие. А матушка в накрахмаленном чепце, с вечно поджатыми узкими губами навсегда осталась для Франца единственным авторитетом…

В сорок пять лет, то есть уже в преклонном возрасте, Франц решился круто изменить свою жизнь. Через одну знакомую ему судоходную контору в родном Киле он завербовался капитаном в русский торговый флот и, приехав в Петербург, принял под командование шхуну «Надежда». Так в старости Франц Лерман сделался настоящим капитаном. В Европе он не мог и мечтать о таком счастье — все капитанские вакансии были расписаны на долгие годы вперед, и требовалась немалая протекция, чтобы занять их. Россия же совсем недавно завела флот и отчаянно нуждалась в опытных моряках.

Петербург 1731 года, когда там объявился новоиспеченный капитан, был для европейцев «терра инкогнита» — земля неведомая. Вдоль пологих берегов Невы, заросших травой, тянулись бесконечные воинские и торговые склады, слободы с покосившимися избами, а по ночам, если выйти на главную улицу — Невскую перспективу, из недалекого леса со стороны Александро-Невской лавры слышался страшный вой волков.

Здесь капитан Лерман считался завидным женихом. Невеста скоро нашлась — семнадцатилетняя Катарина, младшая дочь часового мастера Клауса Штинклера. Ухаживание по всем правилам хорошего тона продолжалось год. Юная невеста побаивалась своего солидного жениха — сурового моряка, не знавшего слов любви, и потому пряталась в дальних комнатах, когда тот ежедневно навещал их дом с неизменным кулечком сладких конфет, купленных в лучшей кондитерской в Адмиралтейской части.

Теперь со дня свадьбы прошло уже пять лет, и Кэтхен готовилась родить мужу первенца. Франц твердо решил — он уволится с капитанской службы. Денег заработано достаточно, и можно спокойно, с чувством собственного достоинства осесть с семьей в собственном доме, выходящем окнами на Третью линию Васильевского острова.

— Я сделаю этот последний рейс и больше не пойду в море, — сказал Франц своей беременной жене. — Вернусь и останусь с тобой и маленьким Готлибом.

Он был почему-то твердо уверен: Катарина непременно родит ему сына.

Но последний рейс оказался непростым. Из Петербурга «Надежда» вышла с грузом военного снаряжения для строящейся таганрогской крепости. За месяц шхуна обогнула Европу и, пройдя через Средиземное море, миновала Босфор и Дарданеллы. Здесь с большим трудом удалось миновать турецкий досмотр, потому что груз наверняка вызвал бы ярость оттоманского правительства. Турки отлично знали, с какой целью Россия воздвигает крепости по берегам Азовского моря, против кого копится военная сила на юге. Все замерло в недобром предчувствии грядущей кровавой войны. Стальной взор племянницы Петра Великого императрицы Анны был недвусмысленно обращен к Черному морю и Крыму, а фельдмаршал граф Миних уже писал распоряжения по подготовке к турецкому походу.

Но Франц Лерман не случайно вызвался провести судно в Таганрог. Еще с прежних времен он дружил с турецкими контрабандистами, которые ловко умели обойти самые строгие таможенные патрули.

Доставлять что-либо из России на южные берега посуху было решительно невозможно из-за бездорожья и бесчисленных татарских полчищ, безнаказанно шнырявших в степях. Единственный надежный путь был морской, и тут бесценными оказывались такие капитаны, как Франц Лерман.

Разгрузившись в Таганроге, шхуна должна была вернуться в Петербург налегке: везти в далекую столицу отсюда было нечего. Но тут подвернулось выгодное дело. К капитану обратилось большое греческое семейство, решившее перебраться в Петербург. Греки издавна густо населяли берега Черного и Азовского морей. Еще в античности они основали здесь свои процветающие колонии и построили города. Ловили рыбу, торговали с жителями прилегающих степей. Херсонес, Ставрополь, Одесса, Симферополь — этими и другими греческими названиями с гомеровских времен пестрят берега Черного моря.

Но сейчас на этой земле вновь готовилась большая война. Время стабильности закончились, и все вокруг знали: набирающая мощь Россия непременно столкнется с могущественной Оттоманской Портой…

Пока шла разгрузка шхуны, на борт к капитану поднялся дородный кряжистый старик.

Редеющая грива седых волос спускалась до самых плеч, длинная седая борода развевалась на ветру, а седые кустистые брови нависли над темными глазами. В уши старика были вдеты тяжелые золотые серьги, на руках и на шее блестели украшения. Несмотря на жаркий летний день, на плечи посетителя была наброшена шуба, крытая пунцовым бархатом, что свидетельствовало об официальном характере визита.

Успевший за долгие годы повидать много здешних греков, капитан понял: раз человек разоделся в пух и прах, значит, пришел по важному делу, хочет о чем-то договориться.

И Франц не ошибся. Предложение, сделанное ему стариком с кустистыми бровями, выглядело исключительно заманчиво.

— Хочу семью в Петербург перевезти, — сказал старый грек, изучая цепким взглядом лицо Лермана. — Новая столица, новая жизнь. Будем счастья на севере искать, а то сюда скоро война придет.

— Но корабль не предназначен для перевозки людей, — на всякий случай предупредил капитан. — Будет неудобно. Сколько вас человек?

Но старик только презрительно усмехнулся в ответ, давая понять, что вопросы удобства его семью особо не беспокоят.

— Главное, груз у нас большой, — сказал он. — Вещей много, добра всякого накоплено. Жалко бросать. А люди доплывут, что им сделается.

Брать на борт людей или груз, чтобы не гонять судно порожняком, никогда не запрещалось. Капитан знал, что это только приветствуется. В особенности его заинтересовала цена вопроса: старый грек не колеблясь предложил сто рублей. За сто золотых рублей в Петербурге можно было купить совсем неплохой дом. Плохонький стоил двадцать…

«Пятьдесят отдам в Коммерц-коллегию, — сразу решил Лерман. — Скажу, что за такую цену и договорились. А на оставшиеся пятьдесят можно вырастить и обучить маленького Готлиба. Вот и выйдет отличная экономия».

В тот момент Франц вдруг вспомнил, что у Катарины может родиться и девочка. Ну так что ж? Пусть девочка: ее не нужно учить и тратиться на учителей. А эти пятьдесят рублей тогда пойдут ей на приданое к свадьбе…

Семейство греков-переселенцев оказалось большим. Когда на палубу поднялись восемь мужчин и двенадцать женщин, не считая кучи черномазых детишек, Франц Лерман пожалел о том, что согласился на сто рублей в оплату за перевоз. За такую прорву можно было запросить и побольше. Впрочем, особых претензий у новых пассажиров не было: они легко и быстро разместились в пустующем трюме.