Урожденный дворянин. Рассвет - Антон Корнилов

Толпа вокруг пруда все росла, и шум становился все громче. Многие приходили с детьми, почти все – с женами. Кое-кто не по одному разу сбегал домой пополнить запасы выпивки и провизии. Принесли два баяна и гитару. И вскоре непросто уже стало разобрать: что же на самом деле происходит – то ли на самом деле закипает бессмысленный и беспощадный русский бунт, то ли разворачиваются не менее бессмысленные и беспощадные народные гуляния.

Половина присланной для осушения Тимохина пруда бригады, избежавшая участи заложников, помялась немного в сторонке, посовещалась, завистливо поглядывая на стремительно веселевших в неволе коллег и, заглянув для начала в магазин, решительно отправилась сдаваться в плен. Их милостиво согласились принять – как раз закончилась выпивка, и некоторые из бунтарей уже по старой привычке принялись раздеваться, чтобы нырять за тем самым легендарным ящиком…

Когда к пруду подъехал Пересолин с группой витязей, стихийный митинг насчитывал уже никак не пятьдесят человек, а – по меньшей мере – все полтораста. Мэра встретили воплями и улюлюканьем. Дед Лучок, который, само собой, являлся одним из самых деятельных зачинщиков беспорядков, завидев Евгения Петровича, неимоверно оживился.

Он вскарабкался на коляску собственного мотоцикла (видимо, за неимением броневика), стащил с головы неизменную бейсболку «I love NY» и принялся ожесточенно тыкать ею в Пересолина и витязей, выбирающихся из автомобиля:

– Вот они! Вот они, ворюги! Где наши деньги? Отдайте нам наши деньги!..

– Наши, опти-лапти, деньги! – мучительно скривившись, проскрипел Евгений Петрович. И закричал, надсаживаясь: – Послушайте меня, народ!..

Но народ слушать не пожелал. Под общий свист и крик на импровизированную трибуну, потеснив деда Лучка, влез Гаврила Носов. Тельняшка Гаврилы была порвана на плече, широкую грудь пересекали связки сосисок (он только что бегал за закуской), намотанные на манер пулеметных лент.

– Ага, власть пожаловала!.. – заголосил Носов, опасно покачиваясь на коляске. – А вот мы сейчас у власти спросим: это кто такой умный из вас слух пустил, что «Витязь» разорился, а? Думаете, мы дураки, а? Вон на холме стройка идет полным ходом – экскаваторы землю роют, людишки суетятся!.. Значит, есть деньги у «Витязя» – то!

– А тот слух пустил, кто нам нашу законную компенсацию платить не хочет, вот так! – петухом подпрыгнул дед Лучок. – А мы уши развесили: «Витязь» – банкрот, «Витязь» – банкрот… С какой стати он банкрот? У них деньжищ столько, что это постараться надо, чтоб разориться! Пусть платят компенсацию, и нечего вилять!

Пересолин беспомощно оглянулся. Где-то за спинами возбужденных кривочцев мелькнула, блеснув очками, крысиная мордочка бывшего жэкэхашного начальника.

– И откуда они все так быстро разузнали? – обернулся он к Усачеву.

– Да мы из произошедшего никакого секрета не делали, – пожал тот плечами. – Ну, случилось и случилось. Поправим – и будет снова все хорошо.

– Отдайте нам наши деньги! – полетели крики из толпы.

– Эх, что сейчас будет! – громогласно бухнул кто-то. – Сейчас такое начнется!

– Компенсацию!..

– Поучить надо эту власть! А то больно расслабилась!

– Бей его, ребята!

– Компенсацию!

– Не дадим Тимохин пруд осушать!.. Деды наши трудились!..

– Не дадим осушать!..

– Ко-ко-ком-пен-са-ци-ю!..

– Бей мэра, братцы!

Но переходить от слов к делу собравшиеся не спешили. Очевидно, ввиду наличия рядом с мэром Пересолиным команды витязей.

Борян Усачев запустил руку в салон машины, нажал на клаксон и не отпускал его до тех пор, пока крики не утихли до приемлемого предела.

– Давайте, Евгений Петрович, – кивнул Борян, выпрямляясь.

– Послушайте меня, народ! – завел снова Пересолин. – Решение принято! Пруд будет осушен! На его месте разобъем парк! Ваши требования по поводу какой-то там компенсации совершенно незаконны и… смехотворны!

– Смехотворны! – взвизгнул дед Лучок.

– Смехотворны! – трагически пробасил Гаврила Носов.

– Значит, он смеется над нами, так получается? – предположил кто-то. – Мужики, бабы, власть нас на смех подымает!

– А мы ее – на вилы! – взмахнул рукой Гаврила и все-таки упал с мотоциклетной коляски, растеряв сосисочные ленты.

Кривочская молодежь, радуясь случаю побезобразничать, завопила и засвистела громче прежнего. Многие, снимая происходящее на телефоны, пробивались поближе к эпицентру. Их не очень-то и пропускали – и толпу заколыхали сразу несколько потасовок, оказавшихся, впрочем, скоротечными, так как витязи поспешили растащить дерущихся.

– Что деется, что деется! – горько завздыхала, крестясь, какая-то старушка, затесавшаяся в самую гущу, нещадно толкаемая, но удобного зрительского места покидать не собирающаяся. – При Налимове-батюшке такого бардака не было!..

– Да поймите вы наконец! – надрывался Пересолин. – Пруд будет осушен, кричите вы или не кричите! Хоть закричитесь совсем! А парк устроим для всех! Общественный! Место культурного отдыха! Слышите – культурного! Неужели для вас какие-то жалкие тысячи дороже общественного городского парка?

– Понятно, что дороже! – ответили ему из толпы. – Будь он хоть из хрусталя и золота, этот парк, так все равно он – общий. А тыщи, пусть и небольшие, но свои собственные, кровные, личные!

– Грабят! – пронзительно заверещал дед Лучок, кажется, сейчас окончательно осознав, что выгода-таки уплывает из рук. – Грабят нас, мужики и бабы!

– Пусть Трегрея сюда позовут! – поддержали его. – Он за нас, за народ, он грабить не позволит! А то эти холуи его все за него решают!

– Трегрея!

– Трегрея хотим!..

– И компенсацию!

– Кто бы сомневался, – проговорил Борян Усачев. – «Вот приедет барин, вот он нас рассудит»… Да, Евгений Петрович? Евгений Петрович?..

Но мэр Пересолин его уже не слышал. Мэр Пересолин вдруг страшно побагровел, вытаращил глаза и закричал так, что в радиусе нескольких метров от него митингующие притихли и попятились, сминая задние ряды.

– Да будьте вы прокляты! – проорал мэр Пересолин. – Ваша взяла, понятно? Убираю технику! Демонтирую трубопровод! Не будет никакого парка. Не хотите – не будет! И компенсаций тоже не будет! Ничего не будет! Оставайтесь, как и прежде, со своим засранным заиленным прудом, стаями комаров и вонью! Все! Баста! До свидания!

И он повернулся, полез, отдуваясь и чертыхаясь, в автомобиль. Усачев, тоже несколько обескураженный криком Евгения Петровича, придержал его за руку.

Несколько минут было относительно тихо – только побулькивали в толпе удивленные голоса, обсуждая услышанное. Потом кто-то неуверенно возгласил:

– Чего это? А как же эти самые… предвыборные обещания?

– Предвыборные обещание как же? – затарахтела, опять разгоняясь, машина народного волнения. – Сулили, сулили, обещали, обещали… и опять при своих остаемся?

– На что наши налоги идут?!

– Компенсацию даешь! – загорлопанил, карабкаясь обратно на коляску, Гаврила Носов.

– Даешь!.. – поддакнул ему дед Лучок, но его решительно отодвинули в сторону:

– Да пошли вы со своей компенсацией, баламуты! Компенсацию еще какую-то придумали… Даешь парк культурный общественный!

– Культуру хотим!

– Компенсацию!

– Да ты-то чего орешь? Тебе разве компенсация полагается? Ты в списках есть?

– В каких еще списках?

– Во дурень! Компенсацию требует, а про списки не знает!

– Ты того!.. Язык попридержи, а то я тебе на него наступлю!..

– А попробуй!

– А попробую! Серега, возьми баян, сейчас я кое-кому финтилей под глаз навешаю!..

– Трегрея сюда! Где Трегрей? Пусть рассудит, пусть заступится!..

Усачев наклонился к Пересолину, понуро сидящему в открытой машине:

– Ну как? По-моему, пора начинать отрезвляющие процедуры, а?..

Евгений Петрович поднялся, огляделся, морщась от воплей. Народу все прибывало, шум нарастал, и градус кипения, вроде снизившийся, опять неуклонно рос. Бывшего жэкэхашного начальника в очочках нигде не было видно.

– Погоди со своими процедурами, – сказал Пересолин. – Видишь, толпа какая? И все растет, растет… Контролируйте ситуацию, не допускайте крайностей – пока Олег не приедет.

– Да куда уж еще дольше ждать-то? Мы начнем, а потом уж Олег и подтянется. Он с минуты на минуту должен быть.

– А если в толпе задавит кого-нибудь, когда вы… процедуры начнете? А?

– Едет! – завопил кто-то издалека. – Сам Трегрей едет!

Гомон стал громче, теперь в нем засверкали оттенки злорадного торжества. Автомобиль, в котором подъехали Олег и Женя, вмиг оказался в бурно колеблющемся кольце революционеров – таком плотном, что ни Трегрей, ни Сомик поначалу не имели возможности открыть дверцу. Дед Лучок, волшебно преобразившийся из яростного бунтаря в смиренного старикашку, просунул увенчанную засаленной кепкой голову в автомобильное окошко и трагически закряхтел: