Поздний гость. Стихотворения и поэмы - Владимир Корвин-Пиотровский

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Вокруг пустынного собораЦарит эпическая лень, —Нависла грудью вдоль забораПровинциальная сирень.Воскресный день течет без шума,Давно молчат колокола,Лишь повара творят угрюмоСвои кровавые дела.Весь город полон ожиданья,Ждет каждой улицей пустойНевоплотимого свиданья,Чумы иль музыки простой.И оправляя ворот тесный,Еврейский мальчик в сюртукеСтыдливо тенью бестелеснойПроходит с Пушкиным в руке.За шагом шаг, за милей миля,С далеких вавилонских рек,Сквозь лес готического стиляОн прошагал в двадцатый век.Текли ручьи и усыхали,Шумел египетский тростник, —Все воды мира колыхалиВ них слабо отраженный лик.И мыля жилистую шеюНад ржавым тазиком своим,Он вспоминал и Галилею,И Рима первородный дым, —И Рось, проснувшуюся раноПод взмахом сонного весла,Где в клубах розовых туманаМоя Ксендзовская скала —

Порой на площади СоборнойУланы правили парад, —Летели тучи пыли чернойНа гимназический наш сад.И если лошадь строеваяВдруг собиралась для прыжка,Он, радуясь иль узнавая,Следил за ней издалека.И ослепленный славой ложнойИль древней славой оглушен,В подвал под вывеской сапожнойКак Цезарь возвращался он.И для него во тьме убогой,Науки светской первый том,Латынь богов в обложке строгойЖивым гремела языком.

Так в узел заплетались годы,И сквозь туберкулезный жарОн различал уже свободыПленительно туманный дар.И вот — запретной книгой чуднойГлаза мозолит на столеСамоучитель жизни трудной —Париж, сияющий во мгле.Библейские воспоминаньяШумят, как грозные дубы, —Путь добровольного изгнаньяПроходит за чертой судьбы —Нравоучительно и строгоСтучит сапожный молоток, —Нужда читает слишком много,Вычитывает между строк.

Что знали мы и что узнаемО тени, вышедшей на свет?Лишь роковое имя — Хаим,Бегущее за ней вослед.В своем убежище подвальном,Мешая истины и сны,Он жил философом опальным,Забредшим к нам со стороны.Средь беспорядочного хлама,Спинозы верный ученик,Он и в жару топорщил прямоСвой рыжеватый воротник.Как будто ночь уже бежалаПо холодеющим листам,Как будто буря угрожалаЕго неистовым мечтам.

Проходит ветер по дорогамИ возвращается опять, —Назло суровым педагогамЯ время обращаю вспять.И с фотографии стариннойСойдет забытая родня,И кто-то коркой мандаринной,Смеясь, нацелится в меня —Он пробежит по коридору,Расталкивая детвору,Влача серебряную шпоруПо многоцветному ковру.В пролеты лестницы параднойКак гром ступенчатый падетИ молодо и беспощадноВ альбоме пыльном пропадет —

Мы резво бегали когда-то,Теперь мы ходим кое-как, —Коробит грубая заплатаНаш подозрительный башмак.В пылу хозяйственной заботыМы сами клеим каблуки,И, в общем, нет у нас охотыСчитать сапожные стежки.Но бойко в утра молодыеМы забегаем в тот подвал,Где классик в сапоги худые,Как гвозди, годы забивал —О, полно, полно, — ты ли это,На всё глядевший свысока,Жестоким званием поэтаУже уколотый слегка?

Что в памяти моей осталосьОт мелких и случайных встреч?Лишь день-другой, — и эту малостьОт перемен не уберечь.Глядишь — и Кишинев погромныйСверкнет в читальне городскойОвидия слезой огромной,Влюбленной пушкинской строкой —Еврейский мальчик в шляпе рыжей,Философ в узком сюртуке,Мечтая робко о Париже,Прошел сквозь память налегке.Он растворился без остаткаВ голодных и счастливых снах,В высоком мире беспорядка,В подземных встречных временах.

Давно ли мы в тетрадях школьныхОсмысливали кое-какНесовершенство рифм глагольных,И Цезаря, и твердый знак.Но с первой сединой, впервые,Жить начиная со складов,Мы потекли на мостовыеВсех европейских городов.И выпал нам Париж на долюВиденьем нищенской сумы.Меняя рабство на неволю,С ним жребий разделили мы.Париж без уличного смеха,Без карусели огневой, —Расстрелов яростное эхоНа присмиревшей мостовой.

Париж залег в мансарде грязной,Храпит на койке раздвижной,Беспечный свист и смех развязныйЗа подозрительной стеной.Молчат предместья боевые,В фабричном прячутся дыму, —Мигают фонари кривыеСквозь историческую тьму.Но Сены легкое дыханьеИ нежный шелест облаковЕще хранят очарованьеВ архиве тлеющих веков.И узнавая, вспоминая,Определяя меру зла,Старик с кошелкой, чуть хромая,Как мышь скользит из-за угла.

Лукавых истин позолотаС рассудком трезвым не в ладу, —Всю ночь прилежная охотаИдет на желтую звезду.Одни сердечные биеньяЧуть различимы в тишине, —В железных касках сновиденьяРазгуливают по стране.Дневная птица присмирела,И рыба отошла на дно,Одна Рахиль сидит без дела,Часы стучат — ей всё равно.Перина как душа разрыта,Всё вывернуто до костей, —Солдат на кухне деловитоСчитает вслух ее детей.

Голубоглазый, красногубый,Широкоплечий и прямой,Он сел для важности сугубойНа стул заведомо хромой.Он вынул книжку записнуюИ добросовестно строчит, —Ночь подошла к нему вплотную,В затылок дышит и молчит.Он длинный список увеличитЕще на несколько имен, —Вот сверил счет и пальцем тычет, —Ревекка, Сарра, Аарон —Продажной совести уколы,Молчанье совести живой, —По существу — все люди голыНа самой людной мостовой.

Фотограф бурь неосторожный,Я жизнь снимал со всех сторон, —Чужим лицом и кличкой ложнойНа пленке проявился он.Но, изучая снимок свежий,Я постепенно узнавалМой дальний городок медвежий,Парад воскресный и подвал.Так входит юность на прощаньеВ заглохший и пустынный дом,Где пышно разрослось молчаньеТяжелолиственным плющом.И распахнув навстречу двери,С сердечным содроганьем тыГлядишь и веря, и не веряНа друга милые черты.

Он приходил ко мне украдкойВ беспуговичном сюртуке,Мы пили чай не очень сладкий,Настоянный на порошке.От исторического шумаУже оглохший на сто лет,Я спрашивать привык угрюмоИ пылкий получал ответ.Косноязычный от волненья,Локтями намечая крест,Он робкой пластике сомненьяПредпочитал ударный жест.Но иногда, устав от спора,Он руки подымал без слов, —Так подымают свиток торыНад бурным выплеском голов.

Мы подружились понемногу,Неторопливо, навсегда,И, приближаясь к эпилогу,Листали наново года.В час сумерек и расставанийМы собирали на ходуЦветы больших воспоминанийВ воображаемом саду.Два имени и два народа,Как руки, тесно сплетеныВ печальном возгласе — Свобода —И в утверждении — Равны. —Среди развалин древней славы,Среди кладбищенских красотМы продолжали верить в правоВсех человеческих высот.

Мечтатели, враги порядка,Взрыватели морских пучин, —Их убивает лихорадкаДуши, горящей без причин.Приходят боги и уходят,Но остается трудный путь.На нем как овцы годы бродят,Чтоб стать эпохой где-нибудь.Закон железный нарушая,Безумец двинулся в поход,Но в сумерках рука большаяБезумный закрывает рот.Конец без музыки парадной,Без утешительных венков, —Лишь крови сгусток беспощадныйВ соседстве шейных позвонков.

Он умирал в тюрьме особой,Изъеденной со всех сторонТакой неукротимой злобой,Что выжить и не мог бы он.Наследник славы европейской,Венгерской и иных корон,И я сошел в вертеп еврейскийЗа право умирать как он.За право пожимать отнынеЛюбую руку без стыдаИ каждой матери о сынеМоем напомнить иногда.Там было всё невероятно,Всё было непонятно мне, —Души сомнительные пятнаИ свет, играющий в пятне.

В мой смертный час и я отмечуБег облака и дождь косой, —Вся родина слетит навстречуРекой, туманом и росой,Поющей птицей, ветром, громом,Неувядаемой весной,Разлукой каждой, каждым домом,Осколком пули разрывной —С разлету, захлебнувшись светом,Как ласточка взмахнет крылом, —— Вот в этом мире, в доме этом— Неотчуждаемый твой дом —И вдруг на площади Соборной,Где мальчик Пушкина читал,Мамврийский дуб вершиной горнойКак раненый затрепетал.

Мы мертвых погребаем нынеМеж прочих неотложных дел,Но старый Грош из польской ГдыниНезрячим голосом запел:— Я освятил тебя во чреве— И до рождения призвал,— Ты город мой, ты меч во гневе,— Железный столб и медный вал.— Я ждал тебя, но лоб блудницы— На всех дорогах осквернен,— И вот — я двинул колесницы— Наследственных твоих племен.— Определил, и не нарушу,— И в ярости не отступлю, —— Я как занозу выну душу— Затем, что всё еще люблю.

Как наша память благодарнаЗа то, что можно всё забыть,Что вновь за городом попарноМы научаемся любить.Жизнь начинается с сирени,С парада воинских частей,С лирических стихотворенийИ неустойчивых страстей.Движенье в мире перегретом,Бегут колеса в темноту, —Мир запасается билетом,Переселяется в мечту.И старый беженец с узлами,Гордясь библейской бородой,Проходит важно меж столами,Сопровождаемый бедой.

Знакомый путь, — пески и скалы,И моря Красного волна,Но чья-то воля высекалаНа жарком камне письмена.И дикий всадник на верблюдеВ лохмотьях царственных своихГортанным голосом о чудеСлагал в пустыне первый стих.Над горной цепью раскаленнойЕдва дрожала синева,И голос женщины влюбленной,Как эхо, разносил слова.И дети плакать не хотели,В отцовском прыгая седле, —Лишь пальмы нежно шелестелиИ таяли в лазурной мгле.

III. ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПОЭМЫ