Моя сумасшедшая - Андрей Климов

Булавин в два счета оказался рядом, рванул щуплого юмориста за ружейный ремень, да так, что тот едва успел подхватить слетевшие очки.

— Заткнись, — прошипел он. — Ты что, окончательно спятил? Тебя слушают.

Губа вывернулся из-под его руки, близоруко заморгал — в двух шагах топтался Дикунь.

Стрелки тем временем потянулись по номерам. Сильвестр догнал Булавина и молча зашагал рядом. Под сапогами захрустел прошлогодний опад.

Глядя в сторону, на светлые сердечки копытня, поросль волчьего лыка и полупрозрачные кустики звездчатки, Сильвестр вдруг произнес вполголоса:

— Мистика…

— Ты о чем? — угрюмо отозвался Булавин.

— Я говорю — мистика. Сами себя загипнотизировали. Любой чих вождя приравнивается к заклинанию прямого действия. Первобытная магия. Мир, битком набитый словесной агрессией. Никому в голову прийти не могло, во что выродится чахоточный европейский социализм, если пересадить его на наш чернозем и семнадцать лет без остановки поливать кровью и гноем… Вот почему Хорунжий решил со всем этим завязать. Одной пулей…

— Чепуха, — отрезал Булавин. — Говоришь мимо предмета. Незачем себя обманывать. Все много проще. И не обязательно громко хлопать за собой крышкой гроба, если это могут сделать за тебя… Ты чего за мной плетешься? Твой номер — во-он он где!

— Как знаешь, — обиделся Сильвестр, замедлил шаг и стал отвинчивать крышку обтянутой серым сукном фляги.

Когда прозвучало мое имя, я ничего особенного не почувствовал. Просто отметил: значит, в середине июня, может, и раньше. В середине июня меня уже не будет.

К тому и клонилось. Я был готов к чему-то в этом роде. Недомолвки и оговорки Мальчика многое для меня прояснили. А раз так, я наверняка успел, как и наметил, передать Булавину на хранение мои бумаги из фибрового чемоданчика. В том числе и то, что обязательно запишу сегодня. Я не брал с него слова, что он не станет в него заглядывать. Выходит, Булавин, в отличие от меня, уже знает, чем все закончится. И ведет себя соответственно.

Я последовал за ним, если можно так выразиться, потому что на самом деле не я управлял своим положением в пространстве. Что-то меня упорно вело, и сколько бы я ни воротил рыло в сторону — а такое случалось, сколько бы ни делал вид, что в упор не понимаю происходящего, меня снова и снова возвращали.

С четверть часа Булавин обживался на своем номере. Небо окончательно расчистилось, и свежий лесной воздух переливался и дрожал в кронах дубов. Пересвистывались синицы. Молнией пронесся черноголовый дятел, зацепился за качающуюся ветку, с сомнением покосился на охотника и не стал задерживаться. Курить было нельзя — это знает всякий, кто бывал на волчьей облаве. Куда бы ни дул ветер, сторожкий зверь мигом учует табачную гарь.

Булавин стоял за одним из дубов, распахнув черную суконную куртку и держа ружье — хорошо знакомый мне „Зауэр“ — вниз стволами так, что дульный срез почти касался перепутанных прядей молодой и прошлогодней травы. Он казался совершенно спокойным. Время от времени он поглядывал направо — туда, где на следующем номере должен был находиться Дикунь. Тот не показывался — мешал орешник.

В лесу было тихо — похоже, оптимизм егеря оказался чрезмерным. Крестьяне-загонщики давно уже должны были начать гон, но из чащи на противоположной стороне ложбины не доносилось ни звука. Только иногда по молодняку проходил чуткий тревожный шорох, причины которого я до сих пор не знаю, да совсем рядом под корой дуба тикал, как ходики, древоточец.

На охоте вообще случается много странного. Однажды я видел нечистую силу. Дело было так. Ранней осенью мы со старым моим деревенским приятелем Петровичем отправились на плоскодонке на озеро пострелять чирков. Ну, вы наверняка знаете эту охоту — двоим в лодке с ружьями нельзя: один гребет, другой стреляет. Двигаться нужно совершенно бесшумно, иначе вставшие на крыло выводки мигом прячутся в тростниках.

Было часов семь вечера, когда мы вошли в небольшой залив. Солнце садилось при полном безветрии, гладкая, как бильярдный стол, вода казалась медной. И вдруг я услышал слабый звук. Я оглянулся: вокруг отдельно стоящей куртинки тростника прямо у меня на глазах начало закручиваться что-то вроде небольшого вихря. Шум нарастал, при этом тростник не кланялся, как при обычном порыве ветра, а испуганно вытягивался вверх и мелко-мелко трепетал. Словно невидимое чудище ходило вокруг. Длилось это десять-пятнадцать секунд, в какое-то мгновение вихрь стал видимым — должно быть, поток воздуха начал захватывать водяную пыль, и вдруг в нем промелькнул смутный силуэт, после чего все разом стихло.

— Что это, Петрович? — оторопело спросил я.

— Божа моць, — отвечал старик, обмахивая костлявую грудь мелкими крестиками то справа налево, то слева направо.

— Серьезно? Ты ж в Бога не веруешь.

Он положил весло поперек плоскодонки, оперся и придвинулся вплотную. Вид у него стал разом трусливый и торжественный.

— Дьябол!.. — придушенно просипел он. — Больше некому!..

Булавин присел на корточки, утомившись ожиданием, а тем временем кусты лещины зашевелились, и на углу соседнего номера, метрах в пятидесяти, появился Дикунь. Плащ свой он где-то оставил, при нем были только патронташ и неизменная кепка. Оглядевшись, он переступил с ноги на ногу, вскинул ружье, а затем повел стволом слева направо, пока не поймал на мушку сросшиеся дубы — точно там, где минуту назад стоял Булавин.

— Эй, уважаемый, — негромко окликнул тот. — Ты кого тут выцеливаешь?

Только теперь Дикунь заметил сидящего за деревом охотника. От неожиданности он отпрянул в кусты, потом оттуда донесся голос:

— Извините, товарищ… Просто решил сектор обстрела проверить. Сколько ж можно стоять без дела!

Булавин выпрямился, смахнул пот со лба, по его длинному, гладко выбритому породистому лицу скользнула кривая усмешка. „Сектор!“ — пробормотал он. И тут лес ожил, разом взорвавшись десятками голосов. Егерь повел в наступление свою разношерстную армию. Отдаленные вопли загонщиков сливались с эхом, в них звучали страх и неуверенность, а лес отвечал шорохами и треском сучьев в самой глубине.

Даже у меня сердце забилось быстрее. Сейчас обложенная стая снимется с лежки и врассыпную пойдет на охотников. Голоса загонщиков приближались и крепли. Я видел, как Булавин переломил свой „Зауэр“, бросил короткий взгляд на тускло блеснувшие донца гильз, проверяя, все ли в порядке, и встал так, чтобы можно было стрелять в просвет между деревьями, оставаясь невидимым для зверя.

Слева сухо хрустнул выстрел, за ним — другой. Ржаво-серая тень метнулась по противоположному склону лощины и скрылась в подлеске.

Я продолжал следить за своим приятелем: он вел себя не так, как следовало бы. Сначала вскинул стволы, помедлил, затем вдруг опустил ружье и поставил его прикладом на мшистую землю, прислонив к дубу. А потом засунул руки в карманы куртки.

Я подумал: зачем? Что он делает? Если на его номер выйдет матерый, от которого неизвестно, чего ждать, пусть и напуганный шумом облавы, надо немедленно стрелять, и без промаха! Еще несколько секунд — и цепь загонщиков достигнет опушки.

Внезапно шагах в сорока впереди хрустнула гнилая ветка. Зашуршала прошлогодняя листва. С косогора через мелкую поросль, озираясь, неторопливо спускался крупный поджарый бирюк — из тех, что могут вскинуть на спину зарезанную ярку и даже не сменят привычную побежку на шаг.

Спустившись к завалу бурелома, он поднял морду, понюхал сладко пахнущий молодой листвой ветер и устремился в проход. В ту же секунду Булавин выступил из-за дерева.

Заметив человека, матерый мгновенно пал на землю, и его дымно-серая, с темным ремнем между лопатками, шерсть слилась с пестрядью гнилых сучьев, травы, корья.

Булавин вынул руки из карманов и сделал шаг навстречу зверю. Потом другой. Двигался он медленно, будто по колено в воде. Лицо оставалось спокойным — только незажженная папироса ходила из угла в угол сухого рта.

Волк ждал лежа, прижав уши и наполовину опустив веки. Словно дремал. Когда расстояние между ним и человеком сократилось до четырех шагов, зверь не выдержал и стал едва заметно отползать. Шерсть на загривке встала дыбом, напряженно вытянутый хвост подрагивал, как отдельное существо. В горле бирюка, под складками шкуры, почти беззвучно прокатилась одна-единственная басовая нота.

Булавин остановился. Глубоко вздохнул — и тут же поймал косой волчий взгляд. Янтарно-желтый, почти без зрачка. Там плавали безумие травли, ярость и тоскливое непонимание.

— Не бойся, — сказал Булавин. — Сейчас все кончится.

Он протянул к зверю обе ладони — будто свидетельствовал: вот он я, у меня в руках нет оружия, даже камня, и я не причиню тебе вреда, — и в то же мгновение из-за кустов справа ударил выстрел. Шагов с тридцати. Волк еще теснее припал к земле.