Моя сумасшедшая - Андрей Климов

— Не знаю, — заколебался он, — но как-то все это меня… вставило, что ли, как сейчас говорят. Я заперся, у меня было чуть-чуть красного масла, а эта штука посильнее травы раз в сотню — пара капель в обычную сигарету, и готово дело. Закурил, и, знаете, как это бывает: сперва начинает тонко звенеть в ушах, потом сознание сжимается в микроскопическую точку, а уже из этой точки начинает раскручиваться по спирали такое, что и не понять, где что. Но очень ярко и крупно. Время вообще куда-то пропадает или жутко тормозит, и ты вместе с ним… Собственно, этого я и добивался. Я лежал на диване и стряхивал пепел в ладонь. Окно стояло настежь по случаю жары, хотя был сентябрь, во дворе орали пацаны, а мобильник валялся на ковре рядом с диваном…

— Мобильник?

— Ну, телефон. Пока в окно не вломилась муха. Здоровенная, цвета вороненой стали. Заметалась, щелкаясь с размаху о стены, набила башку, шлепнулась на ковер и поползла, как пьяная, к телефону. Не знаю, чем он ей приглянулся. Я тупо следил за тварью, потому что никакого другого объекта для наблюдений, кроме самого себя, у меня не было. В таком состоянии зрение обостряется, и можно было различить все детали, вплоть до реденькой волосни у нее на брюшке. Добралась до телефона, поразмыслила, вскарабкалась на панель и застыла на кнопке „три“. Тут ей что-то не понравилось — и она двинулась по диагонали и остановилась на семерке. Там она вроде бы прижилась: почистила левое крыло, продрала глаз — и вдруг двинулась вправо, на девятку. Оттуда на „решетку“ — это такой значок. Еще дважды сменила позицию и ни с того ни с сего стартанула, как зенитная ракета, точно в оконный проем. Будто хотела куда-то позвонить, да не вышло.

Почему-то я запомнил ее маршрут и последовательность цифр. Докурил, потянулся к мобильнику и набрал номер. Сначала было просто тихо, потом что-то изменилось — будто бесшумно открылся огромный пустой объем, цистерна, что ли, или пещера, а потом я отчетливо увидел вас, и вы мне ответили. Я прибалдел. Ничего не оставалось, как признать, что у меня типичный глюк, а значит, с гашишным маслом я переборщил. Правда, вскоре я догадался, что гашиш тут ни при чем. И разговор наш был вполне связным, хоть логика и хромала.

— Я его хорошо помню.

— Вот-вот, — он заметно смутился. — Я давно хотел извиниться за тот раз. Нагородил кучу чепухи, самому стыдно. Результат беспорядочного чтения.

— Не стоит, — сказал я. — Я тебе многим обязан.

Оказывается, он не подозревал, что кроме наших с ним разговоров, существует кое-что еще. Не менее странное. И ключ к моим „видениям“ он дал мне совершенно бессознательно.

— Вот как? — удивился Мальчик. — Чем же это?

— Дело в том, что в этой цистерне, или в пещере, как ты ее называешь… Там не только мы с тобой, но и… в общем, все остальное. В буквальном смысле. Хотя я и не понимаю, как такое возможно. И гадать не берусь. Кстати, что такое гипермаркет?

— Магазин. Очень большой. Иначе — торговый центр. Еда, посуда, тряпки, книжки, диски, сковородки. Тысячи наименований, гектары стеллажей с товарами. Вам трудно представить.

— Неужели гектары?

— Я и говорю — вам трудно представить. С вашей точки зрения, семьдесят сортов коньяка или триста тридцать сыра — бессмысленный разврат. Или гигиенические прокладки от двадцати фирм. Вы о них понятия не имели. А по-нашему — в порядке вещей. Разные люди производят одно и то же, и все хотят продать все. Экономическая свобода. Она, как и всякая другая, всегда только шанс, и каждый реализует этот шанс в меру своих представлений о счастье. У нас очень простое общество — два измерения: деньги и эротическая привлекательность. Базовые ценности: жадность, лень, амбиции, вера в халяву, когда все само в руки валится. Остальное вытекает отсюда, в том числе счастье и несчастье. Не звездный Вифлеем, да? Правда, теперь все изменилось.

— Почему?

Он быстро взглянул исподлобья, проверяя, опознал ли я цитату из моих собственных писаний, но я не подал виду.

— Откуда мне знать. Жизнь всегда бросает вызов. Каждому поколению. То чума, то война, то безмозглые вожди, то террор, то научный прогресс. Люди всегда существуют на краю. Вот и мы тоже доперли до самого обрыва и даже заглянули вниз — как там оно? Еще вчера все думали, что голод — это стремление иметь право на выбор, покупать на свои, обладать и принадлежать по собственной воле. А оказалось, что голод — просто голод, и все. Независимо ни от чего.

— Что-то я не понимаю!

— Нечего тут понимать. Никто не понимает, и объяснить невозможно. Месяца полтора назад вдруг обнаружилось, что продукты, купленные в гипермаркетах, есть нельзя. Категорически. Смертельно опасно.

— Банда вредителей и пособников? — я тщательно спрятал иронию. Знакомые клише, заверстанные в потусторонний контекст, звучали курьезно. Он, однако, не реагировал.

— Было и такое мнение. Когда несколько десятков человек погибли прямо на ступенях торговых центров в разных концах города. Появились официальные сообщения о партии напитков и соков, предположительно отравленной каким-то свихнувшимся антиглобалистом, маньяком, скорее всего. Те, кого не коснулось, пару дней тупо верили. Потом все приняло совсем другие масштабы. Поползли панические слухи об эпидемии. Но и они оказались враньем. Никто не болел, не заражался, не мучился, больницы пустовали, зато морги — те были переполнены. Причина заключалась в еде. Во всем, что продавалось в торговых центрах и было более или менее съедобно.

— Значит, все-таки яд?

— Не подтвердилось. Медики не обнаружили никаких токсинов. Случилось что-то невероятное, с чем никто никогда не сталкивался. А потом стало ясно, что убивает не вся еда, а только та, на которой проставлены правильные цифры…

— Цифры? — Только теперь я заметил, что выглядит он не так, как обычно. Скулы обозначены тенью, глаза воспалены и лихорадочно блестят.

— Даты, я это имел в виду. Вся еда упакована в пластик или картон, и на упаковке проставлены дата выпуска и срок годности. Такие правила. Смертельным оказалось все, что, с точки зрения этих самых правил, было совершенно нормально и безопасно. Начались погромы, а власть, как обычно, спохватилась позже всех…

— Кого же громили?

— Торговые центры, рынки, мелкие магазины, киоски, оптовые фирмы. Ну, и транзитные базы. Потом появились мобы — вооруженные боевые группы, контролирующие остатки безопасного продовольствия.

— Какой смысл?

— А какой смысл в погромах вообще? Трусость и агрессия, паника и тупая жестокость. Люди сбиваются в стаи и ведут себя соответственно. А кто-то дает им ржавые автоматы. Те, у кого не было вообще никаких запасов, уже начинали серьезно голодать. Искали все, что просрочено. От просроченных продуктов почему-то никто не умирал. Иногда случались обычные пищевые отравления, не больше. Но просроченная еда тоже скоро закончилась. Перестали работать внешняя связь и транспорт. По ящику никакой информации — сплошные призывы к гражданам сохранять спокойствие и заверения, что власть делает все, чтобы удержать ситуацию под контролем. Похоже, им это удается.

— Каким же это образом?

— Многие пытались выехать или уйти пешком. Надеялись, что весь этот бред происходит только в городе. В сельской местности наверняка есть безвредная еда. Но те, кто уцелел, быстро вернулись. Оказалось, что покинуть город невозможно. На каждом шагу блокпосты. Огонь открывают без предупреждения, как по бешеным собакам. Будто это и в самом деле чума.

— А в других местах?

— Почем мне знать? Может, и там то же самое.

— Зачем же тогда изолировать город?

— Понятия не имею. Я же говорю: никакой информации. Электроэнергия — два часа в сутки. Связь только в городской черте, и опять же — на час-другой. Интернет блокирован. Кольцевую автотрассу днем и ночью патрулируют бронетранспортеры без номеров и опознавательных знаков. Горючего нет, нет и ничего другого. Я похоронил мать на третий день после того, как все это началось. Она решила, что чипсы ей не могут повредить.

— Мои соболезнования. Я…

Он поморщился: явно не хотел касаться этой темы.

— Что же вы едите? — спросил я.

— Не знаю, как другие. Дома был небольшой запас круп. Сахар, консервы. Если очень экономить, может хватить еще на неделю. В офисе моба можно получить заплесневелый шоколад, орехи, леденцы, тушенку из армейских складов. Но денег они не берут — рассчитываться приходится золотыми изделиями. Надеюсь, все это кончится раньше, чем кончится всякая еда. Сейчас зима, очень холодно. Отопление не работает. Как только потеплеет, станет ясно, что во многих квартирах больше никого нет. Я имею в виду живых. У меня тоже никого не осталось, кроме Леси.

Я вздрогнул.

— Кроме кого?

— Кроме Леси. Это моя девушка, — сказал он. — Подружка.