Пробуждение стихий - Бобби Виркмаа

что, если остановлюсь, то начну думать. А думать — значит понимать, как далеко я ушла от прежней себя. Слёзы подступают, но я моргаю, не давая им вырваться.

Когда-то мои дни были наполнены звуком шелестящих полей и размеренным ритмом жизни, которую я считала своей. Теперь я просыпаюсь до рассвета, тренируюсь, пока тело не кричит от боли. Командую стихиями, которых раньше даже боялась.

Я не узнаю свою жизнь.

Я не узнаю себя.

— Ещё, — ровно говорит Тэйн.

Выдыхаю, возвращаясь в реальность, и вновь обрушиваю кулаки на столб.

Джеб, джеб, кросс. Джеб, кросс.

Больно. Но теперь боль — часть меня. И я не уверена, что она когда-нибудь исчезнет.

— Задействуй корпус, — раздаётся голос Тэйна. — Сила идёт отсюда. Тяни её из центра.

Я перестраиваюсь и снова бью.

Джеб, джеб, кросс.

Стиснув зубы, продолжаю.

Джеб, джеб, кросс.

Удары дрожат в руках, мышцы горят с каждым движением.

— Ещё, — звучит снова.

Джеб, кросс.

— Поворачивайся в удар, — говорит он. — Всё тело должно двигаться вместе с кулаком, не отдельно.

Я исправляю стойку, проворачиваю бёдра и удар становится точнее, сильнее. Руки ноют, плечи горят, но я не останавливаюсь.

— Ещё.

Продолжаю бить, вкладываясь всем телом, словно само движение способно вырезать во мне что-то новое. Заставить забыть.

Где-то между сериями ударов, между болью и ритмом костяшек о кожу, разум начинает плыть.

Джеб, джеб, кросс. Джеб, джеб, кросс. Снова.

Слышу шелест ветра в колосьях.

Джеб, джеб, кросс.

Слышу мамин голос, зовущий с поля, чувствую тёплое солнце на плечах.

Джеб, джеб, кросс.

В памяти всплывает скрип деревянного пола в доме, запах свежеиспечённого хлеба, стук отцовского ножа по столу, аромат земли, что проскальзывала сквозь пальцы. Спокойствие. Тишина.

Я проглатываю всё. Гнев, боль, тоску.

Джеб, джеб, кросс.

Вижу их — родителей. Они мертвы. Сожжены вместе с нашей деревней, с криками, раздиравшими ночь, с домом, ставшим пеплом.

Я должна была погибнуть с ними.

— Ещё, — приказывает Тэйн.

Боль пронизывает руки, но я не останавливаюсь. Мне нужно это.

Между ритмичными ударами и болью в мышцах зарождается ярость. Сначала тихая, потом нарастающая, горячая, режущая, плотная, как пламя под кожей.

Джеб, джеб, кросс.

Перед глазами — мамины руки, в грязи и мозолях, тянущиеся ко мне в последний раз.

Джеб, джеб, кросс.

Отец в дверях, меч в руке, отблеск огня в глазах.

Джеб, джеб, кросс.

И снова — крики. Пламя. И звон стали, разрывающий ночь.

Удары становятся всё сильнее. Всё быстрее.

Почему мои силы не пробудились раньше? Почему только после?

Острота боли пронизывает костяшки, но я не сдаюсь.

Они погибли из-за меня. Потому что я не была готова. Потому что я была недостаточно сильна.

— Ещё, — приказывает Тэйн, голос твёрдый, как камень.

Грудь раздувается, руки дрожат, но я снова врезаю кулаки в снаряд. Выдыхаю рвано, край зрения пылает.

И посреди всего этого из меня льются слёзы. Они размывают картинку, струятся по щекам. Сначала я не замечаю… пока не чувствую солёную горечь на губах, пока дыхание не рвётся и не застревает.

Я вгрызаюсь в щёку, пытаясь подавить это так, как делала с той ночи, когда у меня всё отняли. Но слишком поздно.

Они прорываются наружу. Удар за ударом. Как вода. Как огонь. Как всё то, что я держала внутри с тех пор, как мир раскололся.

Я бью снова, но теперь сила иная — что-то внутри меня разрушилось.

Тело трясётся, дыхание срывается между ударами. Я не успеваю вытереть слёзы. Боль в руках бледнеет по сравнению с болью в груди.

Слёзы не останавливаются. Я не могу их остановить. Не могу остановить ничего из этого.

Джеб, джеб, кросс.

Врезаю кулаком в столб. Удар отдаётся по костяшкам, по запястьям, по всем частям, что готовы расколоться.

Джеб, джеб, кросс.

Горе превращается во что-то резкое. Горячее. Опасное.

И вдруг земля начинает гулко дрожать.

Сначала я почти не замечаю. Слишком поглощена ударами и яростью.

Бью сильнее и дрожь усиливается. Глубокая волна силы под ногами катится, словно выдох.

Слышу отдалённый стук, металл по камню.

В периферии что-то сдвигается, но я продолжаю бить.

Затем раздаётся громкий грохот: ряд оружия срывается со стены и валится на пол. Стены содрогаются, пыль сыплется с потолка.

— Амара, — голос Тэйна прорезает туман.

Я едва реагирую.

— Амара, хватит, — голос Тэйна режет воздух — резкий и властный. Но я всё ещё тону в ярости, в боли, в тяжести вины.

Следующий удар так и не достигает цели. Его рука перехватывает моё запястье прямо в движении.

Когда я поднимаю взгляд, он не следит за техникой. Он смотрит прямо на меня.

Под ногами вновь гулко сотрясается земля. Глубже. Сильнее. И теперь я чувствую это словно сама почва дышит в такт моему сердцу, откликаясь на моё горе.

Я отступаю, с трудом вбираю воздух. Руки дрожат. Тело словно отказывается слушаться. А мысли… мысли кружат вихрем.

И вдруг всё замирает. Земля стихает. В воздухе висит пыль. Разбросанное оружие поблёскивает в рассеянном свете. Стены будто всё ещё держат остаток вибрации, словно сама комната не успела выдохнуть.

Моргаю, пульс стучит в ушах. Я не пыталась использовать магию, но она всё равно откликнулась.

Медленно отвожу взгляд от снаряда, от кулаков, застывших в воздухе. По полу разбросаны мечи, кинжалы, топоры, всё сорвалось с креплений и рухнуло в беспорядке.

Это сделала я.

Мысль пробивается не сразу, как холод, медленно разливающийся под кожей.

Я смотрю на руки. Повязки пропитались кровью. Даже не заметила, когда разбила костяшки. Поднимаю глаза. Тэйн уже передо мной. Ближе, чем я ожидала.

Он неподвижен, руки опущены, но от него исходит сила, другая, не угрожающая, а сдержанная. Он больше не просто наблюдатель.

Я встречаю его взгляд. Серый, туманный, глубокий.

И не могу отвести глаз.

Тэйн делает шаг, и, прежде чем я успеваю отступить, его ладони ложатся мне на плечи. Я замираю. Его касание уверенное, надёжное, не удерживает, а словно возвращает на землю. Тепло его рук пробивается сквозь тонкую ткань, медленно растекаясь по моей коже.

Сначала я думаю, что он хочет остановить меня, не дать разрушить ещё больше. Но нет.

Он удерживает меня.

И тогда я чувствую, насколько сильно была напряжена. Плечи зажаты, мышцы будто каменные. Всё тело готовилось к удару, которого уже нет.

Постепенно напряжение отпускает. Медленно, по трещинам, как вода, пробивающая путь через плотину. Гнев, боль, горе, буря, что копились во мне неделями, наконец начинают стихать.

Я не знаю, отчего это. Из-за его прикосновения, его спокойного молчания или