Мрачные сказки - Ши Эрншоу

Моя рука соскальзывает с железного каркаса на матрас. «Он спал здесь», – сказала мне Би с влажными глазами, над которыми, как крылышки маленькой испуганной бабочки, порхали ресницы. Но если этот незнакомец действительно спал в нашем доме, то где же он сейчас? Что с ним случилось?

Поддавшись интуиции, свербящей пальцы, я сую ладонь под край матраса, шарю между пружинами, надеясь что-нибудь нащупать. Хоть что-нибудь! Какую-то забытую мелочь. Вещицу, которую мог спрятать здесь человек, ночевавший на этой кровати, а потом исчезнувший.

Ничего нет. Лишь дохлый жук да клубок скрученных сухих листьев. Как вдруг… Мои пальцы натыкаются на что-то еще. От неожиданности я выдергиваю руку. Там что-то есть! Я опять засовываю руку под матрас, нащупываю твердый уголок книги. Мне стоит некоторых усилий вытащить ее. Такое впечатление, что она слиплась с матрасом, пролежав под ним слишком долго. Наконец извлекаю находку. В лицо летит облачко пыли.

Глаза недоверчиво моргают в тусклом свете луны. Я держу в руке маленький блокнот с незапечатанной, чистой обложкой. На ней нет никаких надписей и знаков. Очень аккуратно открываю блокнот. Похоже, это дневник; его страницы исписаны чьим-то четким, решительным почерком. Дневник незнакомца!

Я резко захлопываю его. Сердце уходит в пятки. Сжимая дневник в руке, отступаю от кровати и почему-то чувствую себя вором. А если призраки, что обитают в этой комнате, увидят, что я забрал, и начнут сотрясать стены нашего дома и надрывно завывать, требуя вернуть находку обратно? Я тихо выскальзываю в коридор, притворяю за собой дверь и быстро прохожу к заднему выходу. Еще миг – и я уже на улице. На дальнем поле стрекочут кузнечики. Маленькие счастливые существа, приманивающие своими бойкими, жизнеутверждающими мелодиями мелких ночных насекомых (им на погибель). А следом за ними заходятся кваканьем лягушки, облепившие берег пруда. Мне прекрасно знакома эта летняя пора. Но эхо в ушах заговорчески предупреждает: вокруг все живет, бодрствует и наблюдает.

Я торопливо схожу с крыльца, прохожу сад Каллы, пахнущий зелеными томатами и ночным жасмином, мирную кущу вязов к югу от дома и ветряную мельницу, медленно вращающую крыльями. И останавливаюсь только тогда, когда дом исчезает из моего поля зрения и остаются лишь деревья да звезды.

Застыв под конусом клейкого лунного света, опускаю глаза на блокнот. Еще один обман. Еще один секрет, который я буду хранить от жены. Предательское сердце… Я быстро пролистываю страницы, как будто мне нужно спешить впитать из этого дневника как можно больше, прежде чем Калла найдет меня здесь с блокнотом, исписанным человеком, чей пикап я обнаружил на дороге.

По мере того как я перелистываю страницы, взгляд все чаще тормозит. И вот я уже читаю все до единого слова, как будто изголодался по ним. На страницах дневника разворачивается целая история – события, автомобильные атласы, заснеженные горные дороги приводят меня в ночь, когда блокнот был спрятан под матрас. Но в нем недостает страниц. Они были вырваны и утеряны либо выброшены.

Дочитав до конца, я закрываю блокнот и устремляю взгляд в сторону дома. Все это время он хранил, держал в плену тайну. Би не ошиблась: Тревис Рен был в нашем доме. Он пришел сюда, разыскивая женщину по имени Мэгги Сент-Джеймс. И теперь они оба пропали.

Би

За прудом, на высокогорном лугу есть место, где земля кажется вогнутой, и в этой земляной каверне звук очень легко и свободно распространяется. Я часто сюда прихожу. Вот и сейчас я ложусь между былинками травы и стебельками клевера и прикладываю ухо к земле. Я слушаю слабое биение в своем животе – энергию маленькой, невероятно хрупкой жизни, развивающейся из дивных, дарованных Небом клеточек. Чудо, которым Леви наслаждаться не захотел.

По щекам стекают слезы, они падают вниз и быстро впитываются в почву. Меня постепенно умиротворяет Земля, к которой я в унынии прильнула, – этот огромный вращающийся шар, чья масса несравнимо больше моего тела. А потом я слышу, как распахивается задняя дверь нашего дома и в ночь врывается быстрый, сбивчивый ритм сердцебиения Тео. И шаги его очень странные – неровные, слишком торопливые. Как будто его что-то гонит вперед. Тео движется от дома к вязовой роще. Там он останавливается и замирает на месте. Напрягши слух, слышу его прерывистое дыхание, ступенчатые вздохи и судорожные, короткие выдохи. Что он делает?

Едва я озадачиваюсь этим вопросом, как мое внимание отвлекает другой звук, в противоположной стороне. Земля подо мной страдает, ей больно. Ветви хрустят, листья осыпаются медленно, лениво. А следом раздается слабое, неестественное шипение деревьев, раскалывающихся на части и выплескивающих из себя тлетворную болезнь.

Я отрываю голову от земли.

Тео

– Что-то собаки разлаялись, – жалуется мне Паркер, едва я захожу в сторожку.

И, допив кофе, ставит кружку на стол. Похоже, его недавно обкорнала одна из женщин нашей общины: с боков волосы пострижены слишком коротко и неровно. Некоторые мужчины в Пасторали обзывают Паркера малышом, и последнее время он всеми способами старался избавиться от обидного прозвища. Даже усы отрастил. Только мужественности ему эти торчащие в разные стороны волосенки не прибавили.

Встав со стула, Паркер протискивается мимо меня к двери – уж в том, как разминуться в тесной комнатушке, мы с ним здорово понаторели.

– Да? – переспрашиваю я.

Солнце уже давно село, и я запихиваю найденный накануне блокнот под мышку, чтобы Паркер его не заметил.

– Это собаки Генри, – говорит он. – Разгавкались и никак не уймутся.

– А что их, по-твоему, могло так взбудоражить?

Паркер пожимает костлявыми плечами, задирая их чуть ли не до ушей.

– Глупые животные, – заявляет он.

Но я не уверен, действительно ли Паркер так думает, или что-то его напугало, и он хочет избавиться от страха.

– Возможно, они слышат, как растрескиваются деревья на границе, – добавляет напарник.

– Мы подожгли шалфей, – опускаюсь я на освободившийся стул. – Дым отгонит болезнь.

Издав какой-то непонятный звук, Паркер разворачивается на пороге и вглядывается в дорогу; лицо выражает несвойственное ему сомнение. Я смотрю на блокнот, прижатый ногой к подлокотнику стула. И в голове снова прокручивается одна мысль, которая начала оформляться в моем мозгу с тех пор, как я нашел пикап и фотографию; а теперь еще добавился блокнот, принадлежавший прежде Тревису Рену.

– А ты никогда не задумывался над смыслом нашей работы? – обращаюсь я к Паркеру. – Ты не находишь ее странной? Зачем охранять ворота, если к нам больше никто не приходит по этой дороге?

Паркер хмурится еще сильнее, даже пепельно-русая щетина топорщится на