Ботус Окцитанус, или восьмиглазый скорпион - Ганс Шерфиг

На следующий день судья очень охотно продлял Карелиусу срок тюремного заключения, дабы эти исследования могли осуществиться.

Уже стояла осень на дворе, без конца лил дождь.

Газеты писали, что люди не запомнят таких обильных дождей, — наверное, это связано с атомными испытаниями и летающими блюдцами. Погода была совсем не подходящей для обещанной детям поездки в лес. Лектор Карелиус слышал, как дождь хлещет в кровельный желоб, который выдается над стенами, но он ничего этого не видел, потому что вокруг его маленького окошка были набиты жестяные щиты. Здесь, внутри камеры, было тепло и сухо, а на улице в такую погоду люди промачивали себе ноги.

Иногда лектора водили в большую светлую комнату, где стояли стулья и небольшой круглый стол; молодой и приветливый врач пытался пробудить в лекторе доверие и добиться искренности.

— Вы совершенно не должны меня бояться! — сказал стеснительный молодой человек.

— А я вовсе и не боюсь, — дружелюбно ответил Карелиус.

Между ними на круглом столе стояла маленькая коричневая пепельница из бакелита; лектор не мог знать, что она вовсе не предназначалась для пепла, а попросту была микрофоном, при помощи которого на пленке записывалось все, что он поверял молодому врачу о своих детских переживаниях.

Лектор охотно рассказывал о своем детстве и долгих годах, проведенных им в школе. Когда чуть не сорок лет посещаешь школу, то в памяти поневоле накапливается целая куча забавных школьных историй, которые хочется рассказать, и поэтому приятно встретить человека, который их еще не слышал. Молодой врач с интересом выслушивал рассказ лектора; вопросы, которые он задавал, свидетельствовали, что этот интерес неподдельный. Вообще лектор Карелиус нашел, что врач — очень симпатичный человек. Разговоры эти развлекали и подбадривали Карелиуса в неприятный период его жизни. Он ведь не мог знать, что все рассказанное им зафиксировано на магнитофоне и будет использовано впоследствии против него.

Дни шли, дождь по-прежнему лил не переставая, вечером рано темнело, а по утрам поздно светало. И вот, наконец, наступил момент, которого лектор Карелиус долго ждал, веря, что он непременно должен наступить. Когда он явился в суд, судья отказался продлить ему тюремное заключение.

Ведь именно так и должно обстоять дело в стране, где осуществляется демократия, где благие и целесообразные мероприятия охраняют права отдельной личности, почему эта демократия и должна считаться наилучшей из всех остальных. Преподаватель науки об обществе не без гордости видел, как воплощаются в жизнь те самые блага, о которых он из года в год в течение многих лет терпеливо твердил школьникам.

Его радость была немного омрачена, когда он узнал, что за несколько дней до окончания срока его заключения прокурор предъявил городскому суду нечто, носящее название «ходатайства о предварительном следствии». Этот документ обладал магическим свойством такого рода, что лектор Карелиус, который до этого момента сидел в тюрьме под ответственностью полиции, оказался в той же тюрьме, но уже под ответственностью судьи; впрочем, разница практически не ощущалась.

Итак, лектор Карелиус по-прежнему оставался в тюрьме, а все магазины в городе уже начали подготовку к торговле рождественскими товарами, украшали витрины ватой и ангелочками. В доме лектора Карелиуса на улице Цитадели дети надеялись, что к рождеству отец вернется домой, и по вечерам вырезали украшения для елки, играли в разные рождественские игры и цифровое лото. Даже в старой Городской тюрьме лектору напомнили о близком рождестве: молодой врач принес ему кубики с цифрами и маленькие разноцветные картонки, которыми можно было играть, и предложил ему составить сложнейшие головоломки.

До сих пор Карелиус еще ни разу не встречался с прославленным главным врачом Морицем.

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

Подобно островитянам древности — феакийцам[60], жители этой страны славились на всех морях как искусные мореплаватели. Хмурый Атлантический океан был для народа путем к славе и могуществу. От имени нации в столице была воздвигнута великолепная статуя одному из ее великих сынов — мореплавателю, который еще во времена парусных судов ушел в море бедным юнгой, но быстро возвысился до положения судовладельца и хозяина публичного дома на Дальнем Востоке. Впоследствии он стал капитаном и плавал на кораблях торговой компании, которая распространила свое влияние на весь мир; национальный флаг был ее торговой маркой, королевский дом — ее поручителем, а ее рупором — газета «Дагбладет».

Принято говорить, что море влечет к себе. Каждое утро, если погода была более или менее благоприятной, директор полиции Окцитанус отправлялся в академический гребной клуб и, облачившись в полосатую трикотажную куртку и короткие штаны, целый час усердно греб, делая веслами длинные взмахи. Потом он принимал душ в помещении клуба, надевал свой обычный костюм и, освеженный, ехал в «Ярд», где его ожидали многочисленные и трудные обязанности.

Море влекло также и некоторых незамужних дам и молодых женщин из района вилл; мужчины пренебрегали ими, поэтому они набросились на странные развлечения. Они обзавелись плотно облегающими фигуру костюмами и находили удовольствие в том, чтобы становиться друг перед другом навытяжку, подчиняться командиру и проявлять послушание. Они называли себя «женщинами-моряками» и составили корпус готовых ринуться в бой «морских дев», которые стреляли из пистолета, тренировались в боксе и джиу-джитсу, выворачивали друг другу руки и подставляли своим соратницам фонари и шишки. Подтянутые и стройные, маршировали они в гавани под звуки барабана и сирены, учились грести на военных шлюпках, конопатить щели и управляться с канатом.

Мужской отряд морских ополченцев также рыскал на катере в фиордах и проливах под командой не подверженного морской болезни командира. Однако после завтрака рулевое управление катера почему-то начинало сдавать, и огромным пароходам-паромам, которые перевозили гражданских лиц с берега на берег, стоило большого труда не раздавить шнырявший у них под носом катер ополченцев. Вот как влекло их море!

Море, которое омывало эту страну и теперь являлось заливом Атлантического океана, всегда вдохновляло поэтов. Они сидели в глубине страны, вознося хвалы морю. Тщедушные и холеные господа писали изящные строфы о соленой воде, дегте, просмоленных «морских волках» и оргиях пьяных матросов в портах.

Даже король этой страны, когда зачитывал свои короткие речи, и то всегда говорил о себе: «Мы, моряки»; а с его интересной, как у заправского моряка, татуировки, которую ему насекли на руках, груди и спине, были сняты фотографии. Помещенные в американских еженедельных журналах, эти фотографии создали ему на Западе славу короля-моряка, подобного царю Алкиною[61].

Море влекло к себе также и торговца коврами Ульмуса. Ему принадлежали три красивых моторных катера, причем один из них прежде был быстроходным военным катером и мог развивать гораздо большую скорость, чем суда таможенного ведомства. Чтобы с точностью определить расстояние между моторным катером Ульмуса и таможенными судами, на нем было установлено очень хитроумное приспособление — измеритель расстояния, настоящее чудо оптики. Раньше этот прибор принадлежал немецкому военному флоту, но впоследствии как военный трофей очутился в «Ярде». Один из полицейских адвокатов благосклонно передал его оптовику Ульмусу, который высказал сожаление, что не имеет подобного прибора. Многие из самых роскошных ковров Ульмуса прибыли в страну морским путем. И днем и ночью бороздили его суда морское пространство и доставляли ему драгоценные грузы, каких никогда не видывал глаз таможенника. Иногда друзья Ульмуса из «Ярда» принимали участие в его увеселительных морских прогулках, и часто бывало, что инспектора или комиссар полиции не знали, в какой город они прибыли, когда после морского завтрака их доставляли на берег; приходилось добывать в «Ярде» трезвых шоферов, чтобы надежным способом отправить полицейские машины по домам.

Море влечет к себе… В одно тихое ясное утро отправились в поездку на катере «Анна» торговый агент Микаэль и его друг моряк Джонсон. Катером управлял шкипер Йоханиес Скэр. Это был маленький и молчаливый человек совершенно другого типа, чем шкиперы с Севера и с Юга, которых воспевают поэты, кто стаканами пьет ром и весело помахивает вымбовкой. Когда Микаэль с Джонсоном пили перед отъездом пиво в кафе «Шлюз», шкипер Скэр потребовал за свои услуги только суррогатного кофе с мягким хлебом. Молча, с испуганным видом обмакивал он булку в кофе. Официант, который обслуживал этих трех господ, показал потом, что вид у них был не очень веселый.