Возвращение. Танец страсти - Виктория Хислоп

Наконец спустилась Конча, стороны представились друг другу. Она была предвзято настроена по отношению к Хавьеру, но он просто не мог ей не понравиться. В его манерах чувствовалась искренность, а позднее, когда Конча услышала, как он играет, она поняла, что именно эта искренность делает его игру такой мощной.

Мерседес было запрещено покидать свою комнату, пока у них был Хавьер. Материнский гнев не так легко укротить.

Хавьер вел себя отважно. Он ясно дал понять, что хочет и дальше выступать с Мерседес в Гранаде. Даже больше того — он хочет, чтобы она ездила с ним в другие города. Разумеется, этого он не сказал родителям Мерседес, поскольку чувствовал, что вся его дальнейшая жизнь окутана туманом. Поскольку это касалось его непосредственно, его будущее находилось в руках родителей Мерседес: все зависело от того, разрешат ли они Мерседес продолжать с ним выступать.

Примерно час спустя их встреча подошла к концу. Пабло ответил за себя и жену: они согласны обдумать просьбу Монтеро.

Конча была крайне обеспокоена. Когда Мерседес танцевала с Эмилио, это было безопасно, но с Хавьером — совершенно другое дело.

— Откуда нам знать, чем все это закончится? — говорила она Пабло. — Ей только шестнадцать, а он почти на пять лет старше.

После встречи с Хавьером мнение Пабло изменилось. Он улыбнулся.

— А разве для нас возраст имел значение? — криво усмехнулся он.

Конча не ответила. У них разница в возрасте была почти десять лет.

— И о чем мы спорим? — спросил Пабло. — Мы говорим о танцах? Или ты считаешь, что там нечто большее?

Конча вспомнила заплаканные глаза дочери, нетронутую еду. Как она ни старалась, но не могла объяснить все это запретом танцевать. Конча не была бесчувственной: она сама познала такую же страстную, всепоглощающую любовь, даже если с годами страсть и поутихла.

— Что тебя больше беспокоит? — вопрошал Пабло. — Любовь нашей дочери к танцам или то, что она влюбилась в этого парня?

— Знаешь, у нее ведь не спросишь, — уныло ответила Конча.

— В любом случае эти две вещи неразрывно связаны, — пробормотал Пабло.

— Понимаешь, я хотела, чтобы перед ней открылись новые горизонты, — причитала Конча, — но не таким образом.

— Разве это выбор? Если мы запретим ей танцевать с Хавьером, чем она, ты думаешь, станет заниматься? Будет сидеть в своей комнате, как примерная ученица?

Вошел Антонио.

— А ты что скажешь? — спросила его Конча.

— Ты уверена, мама, что хочешь знать мое мнение?

Мать кивнула. Он колебался, не желая вставать ни на чью сторону в родительском споре, но тут явно требовался третейский судья.

— Я думаю вот что: ее танец так воздействует на публику еще и потому, что люди становятся свидетелями редкостного упорства, — начал он. — А подобная решимость и упорство никому не позволят встать между ней и фламенко. Если попытаетесь ее остановить, обязательно проиграете.

Мать помолчала, размышляя над словами сына.

— Ладно, если ты, Пабло, будешь ее сопровождать, думаю, мне придется смириться с этими танцами.

Через некоторое время из своей комнаты спустилась Мерседес. Девушка была бледной, она понимала, что сегодня решается ее будущее.

Родители находились в баре.

— Мы сегодня встречались с Хавьером, — сказал Пабло, сообщая уже известную ей новость. — Он нам понравился.

— А могу я с ним танцевать? — нетерпеливо спросила она. Это было единственное, что ее интересовало.

Мерседес запрыгала от радости, когда услышала решение родителей.

Через неделю она уже паковала сумку, в которую с трудом поместилось ее новое накрахмаленное платье. Она купила его на деньги Антонио.

— Думаю, тебе нужно еще одно, — произнес он, целуя ее в лоб.

Мерседес с отцом поехали на автобусе в Малагу. Они должны были отсутствовать три дня. Мерседес еще никогда не ездила так далеко, еще никогда так надолго не оставалась наедине с отцом, еще никогда не танцевала в чужом городе. И даже если бы не перспектива снова увидеть Хавьера, все в этом путешествии в суетливую, но веселую Малагу было для нее приключением. Они сняли комнату неподалеку от дома, где жил Хавьер. В первое же утро он пришел за ними, чтобы забрать на репетицию, которая состоялась в задней комнате кафе, где вечером они должны были выступать.

Пабло поразили успехи дочери в танце. Он сидел, загипнотизированный, пока они прогоняли репертуар: танго, фанданго[55], алегриа и солеа. Это была абсолютно другая Мерседес, не та, которую он видел танцующей на праздниках еще несколько месяцев назад. Маленькая девочка стала молодой женщиной.

Они находились на сцене, которую возвели внутри кафе. Публика была настроена дружелюбно. Хавьера они знали, как знали его отца Рауля, который играл в начале вечера.

Мерседес нервничала намного больше, чем в Гранаде.

Вокруг все было таким чужим, она была уверена, что не понравится публике, но выступления продолжались, как продолжались и репетиции. Люди высоко оценили ее грацию и энергию, изящество жестов, любовь, страх и ярость, которые она выражала в танце.

Никто не мог удержаться от улыбки, хотя это совершенно не шло к настроению большинства напевов и танцев. Публика не могла скрыть радость. Мерседес ощутила эйфорию, а когда заметила гордость на отцовском лице, тоже не побоялась показать свои чувства.

В конце вечера фотограф захотел сделать несколько снимков, всех вместе и каждого по отдельности. На следующее утро, когда Хавьер пришел за Мерседес, он принес с собой пачку фотографий.

— Можешь показать их маме, — сказал он. — Ты на них такая красивая!

— А где твоя? — запротестовала она. — Я хочу твою фотографию.

— Уверен, она не понравится твоей маме! — поддразнил он.

— Это не для мамы, — отрезала Мерседес.

— Я дам тебе фотографию, а взамен хочу получить твою.

На каждом снимке они широко улыбались.

Следующее выступление было намечено в кинотеатре Малаги. Тут было намного больше места, чем в кафе, и сцена повыше. Пока Мерседес ждала за плотными красными кулисами, ее охватила настоящая тревога.

Хавьер нежно коснулся ее руки и поднес ее к губам.

— Все пройдет отлично, милая, все пройдет отлично. Не переживай. Они тебя полюбят.

Его заботливое участие придало ей мужества. Не прошло и минуты выступления на сцене, как она услышала негромкое «оле» и поняла, что публика поглощена ее танцем. В нем не было и намека на наигранные эмоции. Она просто мысленно представила, как страдала от разлуки с Хавьером, и страсть, так необходимая в танце, поглотила ее.