Код Адольфа Гитлера. Финал - Владимир Иванович Науменко

произведённый в вашей комнате в бункере, – и такая находка! И как вы умудрились доверить его Кемпке, сказав шофёру, что «если я вовремя не вернусь из своей командировки, а русские подойдут близко, то ты, Эрих, должен уничтожить этот портфель». Он это не сделал, оставил на месте, где он и был обнаружен, не забрал к себе, – чем он при этом руководствовался, лично мне неизвестно, – но при предъявлении ему сразу же указал на него, как на тот, что доверен ему на сохранность группенфюрером Фегеляйном. Осечка, Герман? Или у вас полная неразбериха не только в голове, но и в людях? Вы сами себе подписали смертный приговор, Фегеляйн! И это слишком запоздалое признание я слышу от человека, клятвенно заверявшего нацию, что фюрер для него тот, кто стоит непосредственно перед Господом. Слова, и ничего больше. Но пока мне так и не удалось выяснить, Герман, как вы могли предать человека, который полностью вам доверял. Какой позор! И где крылась измена? Вдуматься только: в руководстве СС! Но я не рассчитываю на то, Герман, что, раскрыв всё, что я о вас думаю, переубедил вас! Вещественных доказательств достаточно, чтобы в сию же минуту официально предъявить вам обвинение в государственной измене и отдать под трибунал.

Мюллер закончил допрос, про себя подумав: «Дурак! Он и есть! Лучшее, на что ты можешь рассчитывать, так это на пулю в грудь. Стремление избежать ошибки привело тебя к промаху. Одно то, что тебе не удалось бежать, а твой шеф так умно тебя подставил, достойно искреннего презрения. Впрочем, не он один. Если вы все, обитатели бункера, считаете Гитлера выжившим из ума стариком, то вы ошибаетесь. Гитлер – очень замкнутый человек. Он не способен ни к дружбе, ни к любви. Вам, отъявленным простакам, и в голову не приходит внимательно присмотреться к своему фюреру, к его действительным побуждениям. Нужно всего лишь иметь особый взгляд на вещи. А его у вас нет! Когда мы разговариваем с человеком, то у нас откладываются впечатления о нём. Впечатлительность, как учит нас жизнь, является способностью человека иметь представления, различные по яркости и по связи с внешним миром, с различной степенью выраженности в них чувств. Неужели вы так слепы, как котята? Вы не видите того откровенного надувательства, присутствия в вашей среде элемента игры, что вижу я. То, к чему способно человеческое тело, никто ещё не определил. Скажите мне на милость, дорогие вы мои, как больной человек может каждое утро самостоятельно бриться бритвой, не доверяя это занятие никому, одеваться и шнуровать ботинки, не прибегая к чьей-либо помощи? Ответ один. Фюрер – здоровый и полный сил мужчина. Болен не он, а вы, причём на всю голову. Наш народ не способен рассуждать здраво. Пусть в таком случае продолжает и дальше барахтаться в своих бедах. А этого предателя мне не жалко! Он получил то, что заслужил. На основании данных, изобличающих твою измену, у тебя, Фегеляйн, теперь только один выход, одна жестокая карательная мера – расстрел».

После своих размышлений Мюллер тяжело и неприязненно посмотрел на Фегеляйна. Он и опомниться не успел, как его обвинитель громко позвал:

– Эсэсман! Куда ты там пропал, чёрт тебя возьми?

Конвоир в один момент предстал перед Мюллером с испуганными глазами и с побледневшим от страха лицом.

– Отведи арестованного в бункер, под личную ответственность Хёгля!

– Слушаюсь, группенфюрер!

Фегеляйн повиновался и сам, позволив конвоиру надеть на себя наручники, без принуждения с его стороны, вышел из кабинета. Дождавшись, пока они ушли, Мюллер взял трубку телефона и строгим голосом произнёс:

– Агента 00013 ко мне!

Закурив сигарету, он стал ждать. При этом лицо Мюллера сложилось в гримасу, в которой не было и намёка на улыбку. Время текло медленно, пока в кабинет не ввалился подвыпивший и небрежный с виду человек в чёрном мундире. Про таких люди говорят, что их держат на привязи и только внешне обращаются как с равными себе. Дни их дружбы давно миновали, но Мюллер не забывал ту простую и практичную истину, что там, где нет дружбы, верность можно купить за деньги.

– Я так и знал, что ты явишься ко мне в нетрезвом виде! – пожурил Мюллер, недружелюбно взглянул на него и стряхнул пепел в пепельницу. – А давно не стираный пиджак ты бы потрудился оставить в приёмной. Находишься в учреждении, как-никак, а не у себя дома. Я рад, что ты пришёл, но людям нашей профессии надо всегда быть в форме. Как ты, страшно смотреть, опустился! Обмельчал! Где внешний лоск? Где выправка, говорящая о том, что я разговариваю с детективом? Остались один перегар, пропитое лицо, да и только. Пьёте вражеское виски на глазах у всех и имеете при этом наглость, потеряв всякое приличие, в таком состоянии являться сюда?

– Группенфюрер! – в своё оправдание произнёс агент. – Вы давно, ещё со времён Мюнхена 20-х годов, помните, когда мы вместе разгоняли сборища нацистов, коммунистов и социал-демократов, знали, что ваш закадычный друг Гюнтер предпочитает виски остальному пойлу. И, делая карьеру, не особо старались обращать внимание на такие мелочи. Судьбоносные были времена! Как порой наша жизнь меняет людей! Теперь и я вижу, как вы постарели, становитесь брюзгой. Или высокое положение обязывает быть невыносимым по характеру? Пусть это для начальства, в первую очередь для вас, выглядит непатриотично, но я никак не могу избавить себя от столь пагубной привычки.

– Или привычка не может избавиться от тебя! Это, дружище, ближе к истине! – сострив, подобревший Мюллер засмеялся, при этом загасив в пепельнице окурок. – Смешивать можно не всё, что хорошо по отдельности. Ты мне это давай прекращай! А то смотри, ненароком папаша Мюллер не устоит перед соблазном, возьмёт да и отправит перевоспитывать и облагораживать тебя в трудовой лагерь. В отдельный барак.

– Я давно отвык от страха, этим приёмом не возьмёшь меня, Генрих! Я такой, какой я есть! – агент вывел из своих слов собственное умозаключение. –