Пушкин, кружка, два ствола - Юлия Стешенко

ухо не ори хотя бы, — обреченно попросила Дина, послушно забирая вправо. — Нас тут скоро двое глухих будет…

Притормозив около облупившейся калитки, Дина с интересом наблюдала, как Сумароков, выбравшись из машины, решительно направляется к сараю. Через несколько минут он появился, толкая перед собой трехколесную тачку.

— Убирай сиденье и открывай багажник!

Несколько секунд Дина таращилась на сюрреалистическую картину: грязный, как черт, перепачканный в крови полицейский, упорно волокущий к машине садовую тачку. Но спорить с контуженным — дело рисковое, поэтому Дина выбралась из «нивы», положила спинку заднего сиденья и осторожно приоткрыла багажник. Завернутый в грязный половичок кощей не слишком бросался в глаза, но если кто-нибудь сунется… Получится неудобненько.

Подкатив свою драгоценную тачку, Сумароков поднатужился, поднял ее и с трудом перевалил в машину. Желтая металлическая ручка звонко ударила кощея по перфорированному черепу.

— Это еще нахрена? — удивилась Дина.

— А ты его на руках тащить собираешься? — проорал Сумароков, с усилием ворочая тачкой. Колеса, бессильно торчащие вверх, словно лапки у дохлого жука, оставляли на потолке грязные отпечатки протекторов. — Фух. Влезла! Поехали!

Закатив глаза, Дина достала из папки бумагу.

«И нахрена тебе понадобилась эта тачка?»

— Да этот тощага больше центнера весит! — сообщил городу и миру Сумароков. — Мы не потянем!

«Ну так за пару раз перенесли бы. Топорик же есть в багажнике», — быстро накорябала Дина. Сумароков, прочитав написанное, застыл с приоткрытым ртом.

«Ладно, проехали. Тачка тоже отлично. Не придется туда-сюда бегать».

Дина махнула рукой, приглашая Сумарокова в машину, и забралась на водительское место. Солнце уже перевалило за полдень, и времени до заката оставалось часа четыре, не больше.

Дина представила, как волочет тачку по узкой тропинке, озаренная бледным светом луны. Словно неупокоенная душа юной девственницы. Невезучей такой девственницы.

Мало того что померла — так еще и с тачкой.

— Господи, за что мне все это? — вопросила она в голубое небо, и небо ответило.

— А?! Что ты говоришь?! — рявкнул над ухом Сумароков.

— Ничего не говорю. Смиренно молчу и повинуюсь.

Дина завела двигатель.

Вопреки ожиданиям, дорогу она запомнила отлично. Ни разу не промахнувшись с поворотом, Дина уверенно нашла путь к ущелью, почти не прислушиваясь к оглушительным подсказкам Сумарокова.

Хотя не прислушиваться к ним было затруднительно.

Вывалив из багажника тачку, они водрузили на нее туго спеленутого кощея. Длинные ноги в черных лакированных оксфордах свесились до земли, цепляясь за спицы колес, и Сумароков, поморщившись, попытался пристроить их поперек ручек.

— Да что ты с ним нежничаешь? Все равно через неделю регенерирует! — поднатужившись, Дина сложила тощего жесткого кощея пополам, завернув ему ноги за уши, как опытному йогу. — Вот! Теперь отлично!

Сумароков безмолвно закатил глаза, взялся за ручки и покатил тачку на мост. На той стороне эстафету приняла Дина. Бледный до синевы Сумароков пытался возражать, но передал бразды правления с видимым облегчением. Узкие колеса вязли в скользкой траве и буксовали на кочках, кощей тяжело подпрыгивал и переваливался, угрожая в любой момент опрокинуть тачку, а скользкие, плохо прорезиненные ручки выскальзывали из ладоней. Уже через двадцать минут Дина выдохлась, в работу опять впрягся Сумароков, потом снова Дина — и так несколько раз. На вшивых три километра они потратили около двух часов и остановились перед бревенчатым частоколом мокрые от пота, усталые и обозленные.

— Да чтоб тебе провалиться, карга старая, — раздраженно шипела под нос Дина, в решающем усилии наваливаясь на ручки. — Ну что же тебе под Россошью не сидится! Там лес, тут лес — какая тебе нахрен разница?! — смерив темные бревна яростным взглядом, она, не задумываясь, рявкнула: «Избушка-избушка, стань ко мне передом, к лесу задом!»

По черным просмоленным бревнам прошла дрожь. Не было ни вспышек огня, ни загадочных потусторонних звуков. Просто реальность, мигнув, вывернулась наизнанку, и перед Диной оказались уже знакомые широкие деревянные ворота. Теперь они смотрели прямо на тропинку — и плавно, неспешно отворялись.

Клумбы с можжевельниками исчезли, щегольская тарелка антенны — тоже. Вместо нее на коньке тускло поблескивал провалами глазниц старый медвежий череп, увеличившись до размера автомобильного колеса.

Вместо дорожки от ворот к дому тянулась широкая, плотно утоптанная тропа. Приглядевшись, Дина различила отпечатанные в земле следы — мужские, женские. Детские.

Облизав вдруг пересохшие губы, она обернулась к Сумарокову.

— Ну что? Не передумал?

То ли прочитав по губам, то ли догадавшись о смысле сказанного, Сумароков покачал головой и первым шагнул на тропу.

Грязная до черноты, низкая дверь избушки распахнулась.

Баба яга не была худой. Она совсем не походила на тощую крючконосую старуху, морщинистую, как прошлогоднее яблоко. Через порог, пригнувшись, шагнула высокая дородная женщина с широким равнодушно-улыбчивым лицом. Запахнув на груди белый пуховой полушалок, она остановилась, прислонившись спиной к косяку. Мутные, как осенний туман, бельма глаз слепо таращились в пространство — но даже от ворот Дина чувствовала холодный внимательный взгляд.

Сторож границы между мирами встречал гостей.

— Приветствую, — вежливо поздоровалась Дина, громко сглотнув пересохшим горлом. — У нас визитер. С той стороны.

Баба яга медленно повернула к ним бледное, круглое, как луна, лицо.

— Слышу. От него пахнет Навью. Заносите в дом.

Подхватив кощея под руки-ноги, Дина и Сумароков, громко пыхтя и оступаясь, потащили его по шатким прогнившим ступеням. Баба яга отодвинулась, прямая строгая, как могильный крест, толкнула скрипучую дверь.

— Идите за печь.

В избе пахло кислым печным дымом, сухими травами и старой свалявшейся шерстью. Через крохотное мутное оконце лился тусклый свет и таял, растворялся в пепельной вязкой полутьме. Ступая наощупь, Дина послушно двинулась прямо, прошла мимо огромной, ослепительно-белой печи, неожиданной в этой крохотной грязной комнатке, как королева Елизавета среди бомжей. За печью блеснул луч света. В противоположном, слепом конце избы проступил отчеркнутый расширяющимся просветом прямоугольник второй двери. Медленно и неумолимо распахиваясь, она открывала перед Диной не забор и не сосновый бор. За порогом начинался пологий, поросший примороженной рыжей травой берег. В десяти шагах тихо катила сонные воды река, тронутая по краям прозрачным ледком. От воды отчетливо пахло нефтью.

Почувствовав прикосновение к плечу, Дина вздрогнула.

— Что?

Сумароков, не решась кричать, кивнул на порог и вопросительно вскинул брови.

— Да. Вываливаем.

Переступать на ту сторону не хотелось даже случайно. Несколько раз раскачав тело кощея, Дина и Сумароков перебросили его за порог, в тронутую белым игольчатым инеем траву.

— Вот и правильно,