Падение Святого города - Скотт Бэккер

— Чем же мы заслужили,— спросил кто-то из них,— такое чудо?

Не считая советов с участием Великих Имен, Ахкеймион скоро потерял интерес к этим игрушечным драмам. Его мысли блуждали далеко, как и прежде, тсогда он ехал в обозе войска. Князья по-прежнему кланялись ему, но вскоре он слился с живым фоном, который представляла собой Священная свита.

Хотя никто им особенно не интересовался, нелепая значительность собственного положения давила Ахкеймиона. Иногда в моменты усталости он смотрел на Келлхуса и испытывал чувство отстраненности. Дымка нереальности развеивалась, и Воин-Пророк представал таким же уязвимым, как окружавшие его воинственные мужчины, и куда более одиноким. Ахкеймион цепенел от ужаса: он понимал, что Келлхус, каким бы богоравным ни казался, на самом деле смертен. Он — человек. Не было ли это уро-

ком Кругораспятия? И если что-то случится, все потеряет смысл, даже его любовь к Эсменет.

В такие минуты его охватывал странный пыл, совершенно несходный с лихорадкой, порожденной ночными кошмарами адепта Завета. Фанатическое увлечение личностью.

Быть преданным делу — это как двигаться по инерции без направления и цели. Слишком долго он следовал мрачной миссии: блуждал под влиянием Снов, вел своего мула по дорогам и тропкам, но никогда никуда не прибывал. Но рядом с Келлхусом все изменилось. Как раз этого Ахкеймион не мог объяснить Наутцере — Келлхус воплотил все абстракции их школы. В этом человеке заключалось будущее всего человечества. Он был единственным спасением от Конца Концов.

От Не-бога.

Несколько раз Ахкеймиону казалось, что он заметил золотистое свечение вокруг рук Келлхуса. Он поймал себя на мысли, что завидует людям вроде Пройаса — тем, кто видит такое постоянно. И понял, что с радостью умрет за Анасуримбора Келлхуса. Он что угодно отдаст ради него, несмотря на свою неутоленную ненависть.

Однако, к собственному ужасу, Ахкеймион обнаружил, что ему все труднее сохранять это ощущение в течение дня. Его мысли начинали блуждать так, что иногда он даже сомневался, сможет ли защитить Келлхуса при нападении Консульта. Тогда он мотал головой и, нахохлившись подобно ястребу, смотрел вдаль. Он внимательно изучал каждого, кто приближался к Келлхусу.

Как обычно, больше всего его отвлекала Эсменет.

Иногда она ехала верхом — поначалу неуверенно, но потом быстро привыкла и к лошади, и к седлу. Даже следуя во главе Священной свиты рядом с Келлхусом, Ахкеймион постоянно видел ее. Порой его охватывала грусть, и он погружался в молчание, пока Келлхус и благородные командиры о чем-то переговаривались поблизости. Иногда он просто погружался в раздумья, отрешенно глядя на нее, отмечая ее мужество и то, как непререкаема ее власть над свитой. Все вокруг Эсменет становилось бодрым и наполнялось жизнью. Она изменилась.

Однако чаще она путешествовала в так называемом Черном паланкине — роскошных носилках на плечах шестнадцати киан-ских рабов. Рядом с носилками ехал писец, и весь день Ахкеймион наблюдал, как туда подъезжают всадники, чтобы обсудить с Эсменет насущные заботы. Ее саму он видел лишь тогда, когда Келлхус скакал рядом с паланкином, принимая решения и раздавая указания. Сквозь мелькание тел и рук можно было порой заметить за поднятой занавеской носилок ее накрашенные губы или руку на колене, пальцы расслабленной кисти. Иногда Ахкеймиону болезненно хотелось вытянуть шею, чтобы разглядеть ее лицо или даже позвать по имени. Он почти никогда не видел ее глаз.

Периодически, после очередного перехода войска, они сталкивались в суматохе, вечно окружавшей Умбилику. Эти встречи всегда происходили на людях, и Ахкеймиону доставался лишь вежливый кивок. Поначалу он считал Эсменет жестокой и подозревал, что она, как и многие другие, лелеет зависть как подпитку для ненависти. Нет лучшего способа уничтожить остатки прежней любви. Но через некоторое время он понял: она поступает так ради него — и ради себя. Все знали, что, до того как Келлхус взял ее себе, Эсменет была любовницей Ахкеймиона. Никто не осмеливался напоминать, но он порой различал это во взглядах людей, и особенно Пройаса. Внезапно промелькнувшее понимание его позора. Внезапная жалость.

Любой знак внимания к нему со стороны Эсменет напомнил бы другим о его унижении. О позоре рогоносца.

Через пять дней после выхода из Карасканда рабы собрали и украсили огромный шатер. Ахкеймион ушел к себе, чтобы переодеться к вечеру, и обнаружил ее. Она стояла в полумраке полотняной палатки, одетая в черно-золотое платье. Ее волосы были спрятаны под гиргашским головным убором.

— Ахкеймион,— произнесла она. Не Акка.

Он с трудом взял себя в руки, охваченный желанием обнять ее.

К ужасу Ахкеймиона, Эсменет говорила только о делах Келлхуса. Он не удивился бы, если бы она принялась перечислять его обязанности, словно бы она была императрицей, а он — иностранным послом при заключении договора. Ахкеймион подыгрывал и отвечал очень четко, ошарашенный абсурдностью их нового по-

ложения, потрясенный точностью и проницательностью ее вопросов.

И он испытал гордость... Он очень ею гордился. «Ты всегда была лучшей».

Если остальные люди были для Ахкеймиона всего лишь стенами, Эсменет была древним городом, лабиринтом улочек и площадей, где некогда стоял его дом. Он знал ее богадельни и казармы, башни и водоемы. Где бы он ни бродил, он всегда знал: вот это направление выведет его сюда, а вот это — туда. Он никогда не терялся, хотя за воротами этого города мир мог бы сбить его с толку.

Он знал привычки любовников, их склонность вести летопись самообмана. Он часто думал, что между возвышенными виршами Протатиса и надписями на стенах бань мало разницы. Любовь никогда не бывает так проста, как знаки, которыми ее запечатлевают. Иначе почему ужас потери так часто настигает влюбленных? И почему люди так упрямо называют любовь чистой или простой?

То, что связывало его с Эсменет, было необъяснимо. Как и то, что ныне связывало ее с Келлхусом. Ахкеймион часто вспоминал, сколько ужасов ей пришлось пережить. Смерть дочери. Голод. Гнев и насмешки чужих людей. Побои. Опасности. Обо всем, кроме дочери, она говорила с усмешкой, и Ахкеймион это поддерживал. Как он может взять на себя ее тяготы, когда не справляется со своими? Правда проявится потом, когда она будет заламывать пальцы, а в ее глазах промелькнет мгновенный ужас.

Он знал это, но ничего не говорил. Он избегал понимания. Он полагался на необъяснимое.

«Я предал ее»,— осознал он.

Немудрено, что и она в свою очередь предала его. Неудивительно, что она... поддалась Келлхусу.