Падение Святого города - Скотт Бэккер

Тварь склонила головку набок.

— И как же тогда мне стать своим собственным инструментом?

Найюр фыркнул.

— Сотни лет вы манипулировали событиями из тьмы — или так вы утверждаете. Теперь вы считаете, что делаете то же самое, что ничего не изменилось. Уверяю тебя, изменилось все. Ты думаешь, будто остаешься в тени, но это не так. Возможно, он уже знает, что ты подкатывал ко мне. Возможно, он уже знает пределы твоих возможностей и твои силы.

Найюр понимал, что даже древние твари разделят судьбу Священной войны. Дунианин обдерет их, как люди обдирают тушу бизона. Мясо пойдет в пищу, жир — на похлебку и топливо, из костей сделают орудия, шкура годится на шатры и щиты. Какими бы древними они ни были, их древность тоже можно сожрать. Дуниане — нечто новое. Вечно и бесконечно новое.

Как похоть или голод.

— Вам придется забыть старые пути, пташка. Придется идти нетореной тропой. Вы должны признать, что грубые обстоятельства ему на руку, вам с ним не тягаться. Вместо этого нужно ждать. Наблюдать. Вы должны найти и использовать возможность.

— Возможности... для чего?

Найюр воздел испещренный шрамами кулак.

— Убить его! Убить Анасуримбора Келлхуса, пока вы еще можете это сделать!

— Он — пустое место,— каркнула птица.— Пока он ведет Священное воинство на Шайме, он работает на нас.

— Дурак! — хохотнул Найюр.

Птица разгневанно взмахнула крыльями.

— Ты знаешь, кто я?

В лужах под ногами Найюра вспыхнули образы — шранки, бегущие по позолоченным от отблесков огня улицам, драконы, взлетающие в истерзанное небо, человеческие головы, дымящиеся на бронзовых копьях, чудовища с огромными крыльями... Пылающие глаза и прозрачная плоть.

— Смотри же!

Но Найюр крепко сжал в кулаке хору. Он не испугался.

— Колдовство? — расхохотался он.— Ты подбрасываешь кости волкам моих убеждений! Прямо сейчас, пока мы с тобой разговариваем, он изучает колдовство!

Свет угас, осталась только птица. Голова ее в лунном свете казалась белой.

— Адепт Завета,— сказал Найюр,— Он обучает его...

— Глупец. Это займет много лет...

Найюр сплюнул и печально покачал головой. Эта тварь до ужаса не соответствовала своей собственной мощи. Жалость к сильным — разве от этого не становишься великим?

— Ты забыла, пташка, что он выучил язык моего народа за четыре дня.

Он голый стоял на коленях в своих покоях, но не шевельнулся и не испугался, услышав приближавшийся звук шагов. Он Икурей Конфас I. И хотя в силу отсутствия выбора ему приходи-

лось продолжать похабную игру со скюльвендом (ведь внезапность — залог победы), его подданные — это совсем другое дело. Наконец-то времена, когда приходилось следить за каждым словом и каждым шагом, закончились. Шпионы дядюшки отныне стали его шпионами.

— Прибыл великий магистр Сайка,— сказал сзади из темноты Сомпас.

— Только Кемемкетри? — спросил Конфас— Больше никого?

— Вы дали четкие указания, Бог Людей. Император усмехнулся.

— Пойди к нему. Я скоро приду.

Никогда он не жаждал информации так отчаянно. Тревога его была слишком сильна. Но самый отчаянный голод надо утолять в последнюю очередь. За императорским столом следует вести себя прилично.

Когда генерал ушел, он крикнул в темноту. Оттуда выступила обнаженная кианская девушка с расширенными от ужаса глазами. Конфас похлопал по ковру перед собой, бесстрастно глядя, как она принимает нужную позу — колени разведены, плечи опущены, груди приподняты. Он опустился между ее оранжевыми ногами. Ему только раз пришлось ее ударить, чтобы она научилась держать зеркало твердо. Но тут ему в голову пришла идея получше. Он велел ей держать зеркало перед его лицом так, чтобы на нее смотрело собственное отражение.

— Смотри на себя,— проворковал он.— Смотри и испытаешь наслаждение... клянусь тебе.

Почему-то холод прижатого к щеке серебра разжег его пыл. ()ни достигли вершины вместе, несмотря на ее стыд. От этого денушка показалась ему чем-то большим, чем обычное животное, каким он привык ее считать.

Он подумал, что в качестве императора будет очень отличаться от дяди.

Прошло семь дней после его встречи с Фанайялом, но цель еще не была достигнута. Конфас не верил в дурные предзнаменования — дядюшка слишком заигрался в эту игру,— но ничего не мог с собой поделать. Он очень жалел, что ему приходится принимать

титул в таких обстоятельствах. Надеть мантию Нансура, будучи пленником скюльвенда! Узнать о том, что стал императором, от кианца — от самого падираджи! Правда, это унижение ничего для него не значило: во всем была слишком горькая ирония, чтобы не увидеть здесь руку богов. Что, если его свеча сгорела дотла? Что, если они и правда завидуют своим братьям? Время выбрано неверно.

В Момемне, скорее всего, бунт. По словам Нгарау, информатора Фанайяла, великий сенешаль дяди взял в руки бразды власти, надеясь по возвращении Конфаса заслужить его благосклонность, Фанайял утверждал, что престол вне опасности — никто в Андиаминских Высотах не осмелится бунтовать против великого Льва Кийута, И хотя тщеславие шептало Конфасу, что это правда, он не мог не понимать: новому падирадже нужно, чтобы он поверил. Священная война разворачивалась вдали от Ненси-фона и дворца Белого Солнца, но Киан стоял на краю пропасти. И если Конфас бросится отстаивать свои права, Фанайял будет обречен.

Чего не скажет сын пустыни, чтобы спасти свой народ?

Две вещи заставляли Конфаса оставаться в Джокте и продолжать фарс со скюльвендом: необходимость снова идти через Кхе-мему и тот факт, что, по словам Фанайяла, Ксерия убила его бабка. Как бы безумно ни звучало это утверждение и какие бы подозрения ни возбуждали торжественные заявления Фанайяла, Конфас не сомневался — именно так все и было. Много лет назад она убила мужа, чтобы возвести на престол любимого сына. А теперь убила сына, чтобы возвести ца престол любимого внука...

И чтобы вернуть его домой. Возможно, это самое важное.

С самого начала Истрийя выступала против того, чтобы предать Священное воинство. Конфас простил ей это. Он знал, что ее стареющие глаза смотрят в наползающую тьму. Разве закат не напоминает о рассвете? Его беспокоила сила ее ненависти. Такие когти, как у Истрийи, не ломаются от возраста, Видимо, его дядя понял это.

Убийство как раз в ее характере. Волчья жадность всегда оставалась крюком, на котором висели ее мотивации. Она убила Ксерия не ради Священного воинства, но ради своей бесценной души.

Конфас поймал себя на том, что насмешливо фыркает при этой мысли. Легче отмыть дерьмо от дерьма, чем очистить столь извращенную душу!