Воин снегов - Роберт Говард

Пусть сотрясается земля, пусть содрогаются звезды! Пусть сражаются боги – дети Земли презирают их!

Глава четырнадцатая

ПУТИ ХАОСА

Войско добралось до степей. Вокруг до самого горизонта тянулась однообразная твердая поверхность цвета засохшего навоза, которую лишь изредка украшали травяные кочки, похожие на щетинистые желтые скальпы. Небо было еще более пустынно, чем земля; ни облачка не нарушало его яркую голубизну. Горизонт казался размытым из-за жары и клубящейся пыли. Я постоянно всматривался вдаль, следя, не появится ли вражеский дозор. Хотя зрение мое было острым, как у волка, мне приходилось напрягаться, вглядываясь в туманную дымку, – но это меня не печалило, поскольку позволяло отвлечься от созерцания войска, которым мне приходилось командовать.

Все входившие в его состав люди, кроме одного, погибли во время нашего нападения на лагерь. Возможно, некоторые из существ, шагавших впереди меня, тоже когда-то были людьми. Неестественно ровная поступь, монотонная, словно удары гигантского механического молота, окутывала их клубами пыли, достаточно было одного взгляда, чтобы увиденное запомнилось надолго.

У одного неимоверно вытянутая губа болталась ниже подбородка, у другого голова торчала из влажной дыры между плечами, у третьего на левой щеке, подрагивая и моргая на ходу, улыбалось недоразвитое второе лицо. Фигура, тащившаяся слева от меня, вполне могла сойти за обыкновенного воина, если бы не глаза, торчавшие на неком подобии улиточных рожек. Меня так и тянуло в свирепой звериной ярости наброситься на эти существа и с отвращением растерзать их. Но я не мог этого сделать, ибо они вели меня к моей цели.

Итак Ментуменен ошибся. Вспомнив об этом, я мрачно улыбнулся. Прошлой ночью, когда он бежал, унося с собой Шанару, головы его войнов поворачивались ему вслед. Когда самая жуткая из его тварей устремилась было за ним, я готов был убить их всех, но понял, что они могут помочь мне. Хоть и лишенные разума, воины Хаоса все еще были преданы Ментуменену и последовали бы за ним куда угодно. Поскольку таким образом они неизбежно приведут меня и к гирканцам, я был вдвойне прав, отправившись за ними следом.

Единственного человека, пережившего бойню в лагере, я оставил в живых. Запах его страха привел меня к песчаному холму, за которым он прятался. Судя по темной коже и выбритой макушке, он был одним из приспешников Ментуменена. Намереваясь вцепиться в его дрожащее горло, я вдруг подумал, что он может рассказать о планах своего хозяина. Я связал ему руки – это оказалось не слишком приятным занятием, поскольку его левая рука была исковеркана Хаосом и кончики пальцев раздулись, напоминая желе. Теперь он ехал верхом рядом со мной.

Меня бесило его униженное подобострастие. Он походил на побитого пса, который, лежа на брюхе, лижет ноги хозяина. Более того, он, видимо, считал, что я пощадил его просто за то, что он человек. Пользы от него не было. То ли союз с Хаосом, то ли могущество Ментуменена стерли из его памяти даже собственное имя. Я решил, что, когда мы разобьем лагерь, я выбью из него все секреты, какие бы средства для этого ни потребовались.

К полудню я уже не мог выносить ни его преданного взгляда, ни его молчания. Вокруг тянулась бескрайняя степь – однообразное море иссохшей травы, цвета старческой кожи, неприятно хрустевшей под ногами шагающих воинов. В воздухе висела пелена бурых облаков. Редкие порывы ветра поднимали клубы пыли. Вдоль флангов войска в траве скользили длинные угловатые тени, и я знал, что Псы Тиндалоса всегда начеку. Однако, видя постоянно удаляющийся горизонт и тучи мух, которые взмывали над пересохшими лужами, безжалостно жаля войско, я чувствовал себя одиноким. Бездействие доводило меня до бешенства.

Взгляд мой был прикован к шагавшему впереди меня воину. Его жирная голова достигала ширины плеч, а над ней жужжал рой мух. Внезапно в безволосой макушке открылся десяток влажных отверстий, поглотивших насекомых. Больше я этого выносить не мог; нужно было что-то делать, иначе я бы сошел с ума. Вытащив меч Делрина, я коснулся им горла связанного пленника.

– Расскажи мне про Ментуменена, – прорычал я. – Говори или сгниешь здесь, облепленный мухами.

Лицо стигийца сморщилось, казалось, он вот-вот разрыдается.

– Я не могу спать, – в страхе прошептал он. – Мой господин… Он ждет меня в моих снах. Он хочет… – вздрогнув, он замолчал.

Каких кошмаров боялся этот несчастный? Я вспомнил, как Ментуменен явился передо мной на роковом острове. Схватив за повод коня, на котором ехал пленник, я слегка ткнул стигийца мечом в горло, пустив кровь.

– Говори, иначе заснешь навеки.

– Сет ждет, – пролепетал он. Возможно, страх смерти вернул ему память. – Однажды я видел его морду. Он всегда стоит у плеча господина и слушает…

Меня утомил этот бред, и я едва сдержался, чтобы не воткнуть меч глубже. Вдруг стигиец успокоился, словно понял, что обречен, независимо от того, скажет он что-нибудь или нет.

– Я знаю, чего хочет мой господин, – прошептал он.

«Говори же, и побыстрее», – сказало вместо меня острие моего меча.

Он огляделся по сторонам, должно быть, опасаясь, что орда чудовищ может наброситься на него.

– Он явится во снах вождям гирканцев и пиктов. Он убедит их объединить силы против Немедии. Да, он в состоянии убедить их даже в этом. Он предложит им в помощь союзников, против которых эта армия – ничто. Но когда они завоюют Немедию, вожди станут его марионетками, а он сам – императором.

От его спокойствия не осталось и следа. Глаза судорожно забегали, распухшие пальцы прижались к губам. Если бы он знал, что Ментуманен – сам марионетка Хаоса, насколько сильнее был бы его страх! Однако я лишь по-звериному оскалился. Если Ментуменен марионетка, кто же тогда я, Гор Сильный?

Я окинул взглядом бескрайнее поле выжженной травы. Казалось, ничто, кроме поднимавшейся и оседавшей желтыми облаками пыли, не двигалось. Я остался один, наедине со своими мыслями, ибо стал чужим и для людей, и для богов. Ледяные Боги лишили меня трона, богиня земли, называвшая меня своей матерью, похитила мою любимую. Лишь Хаос помогал мне, бессознательно ведя меня к цели.

Как недоставало мне сейчас вкуса крови, боевых кличей, стонов раненых и поверженных – чего угодно, только не забивавшейся во все поры пыли и бесконечного шелеста сухой травы! Как я жаждал поразить тех, кто пленил Шанару, и унести ее прочь – но для кого?

Пленный стигиец вздрогнул, услышав мой глухой рык, но я рычал не на него. Ради всех богов – если кому-то из них еще можно доверять – я бы никому не отдал Шанару. Гарак похитил ее у меня и подарил льстивому эмиру; а теперь на нее претендовал Хьялмар. Стал бы он, как я, сражаться за нее клыками и когтями? Нет, он бы соблазнил ее ласковыми словами. Для другого он слишком слаб, ибо он – человек.