Последние сто дней рейха - Джон Толанд

Дегрелль был эмоциональным мужчиной тридцати восьми лет, одним из миллионов добровольцев из других стран, веривших, что на карту поставлено будущее Европы. Враги в Бельгии называли его фашистом и нацистом, но он не причислял себя ни к тем, ни к другим.

Когда Гитлер вторгся в Россию в 1941 году, Дегрелль сказал своим товарищам, что жители завоеванных стран, таких как Бельгия и Франция, должны вступить в легионы Гитлера и принять активное участие в борьбе с большевизмом. Только из такого боевого братства могла, по его мнению, родиться новая Европа, основанная на справедливости. В своих фанатических устремлениях он шел еще дальше - он утверждал: если другие народы не вступят в священную войну против большевизма, то у них не будет права голоса в новой Европе, а Германия станет слишком могущественной. Он сам записался рядовым, несмотря на то, что ему предлагали более высокий чин. "Я увижу Гитлера, - сказал он своим последователям, - только тогда, когда он наградит меня рыцарским крестом. Тогда у меня будет право разговаривать с ним на равных. Тогда я спрошу его: будете ли вы создавать объединенную Европу или только Великую Германию?"

За четыре года сражений на фронтах Дегрелль был семь раз ранен и когда наконец получил рыцарский крест, то задал вопрос об объединенной Европе. Гитлер выслушал Дегрелля и высказал мысль, что через одно поколение все молодые люди Европы будут знать друг друга и будут братьями. России предстояло стать огромной лабораторией, населенной молодежью со всей Европы, живущей в экспериментальном единении.

Дегрелль часто увлекался своими рассуждениями в последующих разговорах, но Гитлер всегда внимательно выслушивал его и однажды заметил: "Если бы у меня был сын, то я хотел бы, чтобы он был похож на тебя". Их отношения стали настолько близкими, что однажды Дегрелль спросил Гитлера: "Я часто слышу, как люди называют вас сумасшедшим". Гитлер только рассмеялся в ответ: "Если бы я был таким, как все, то сейчас сидел бы в баре и пил пиво".

На рассвете 16 февраля Дегрелль повел своих солдат в бой пешим порядком. Захватив высоту, он забрался в пулеметное гнездо и стал смотреть, как танки Штейнера выполняют основную задачу. "Тигры" и "пантеры" двигались по снегу вперед, но он подумал, что сейчас уже нет той стремительности, которая была в прошлые годы: танки медленно ползли в сторону небольшого леса. Несколько были подбиты и заполыхали пламенем, так и не успев достичь леса, но остальные скрылись в лесу и через несколько минут появились на другой стороне, преследуя отступающую русскую пехоту. Вслед за танками к лесу двинулась немецкая пехота, и это был самый решительный момент. Если бы солдаты сделали все энергично, то могли бы закрепиться на новых позициях, но и они действовали нерешительно, и расстроенному Дегреллю хотелось гнать их вперед пинками.

К ночи Штейнеру удалось продвинуться вперед на двенадцать километров, и, хотя 68-я армия 1-го Белорусского фронта отступала{25}, она делала это сохраняя боевые порядки. Сразу же после полуночи Дегреллю поступил приказ прибыть в штаб 11-й армии. По дороге к Штейнеру он видел, как горит Штаргард после советской бомбардировки.

Бой продолжался весь следующий день 17 февраля. Несколько "юнкерсов" делали один заход за другим на колонну русских танков. Сотни их были подбиты, но сотни других продолжали идти вперед. Несмотря на это Штейнер продолжал упорно двигаться вперед и к сумеркам вклинился настолько в расположение советских войск, что две советские танковые армии были отозваны с Берлинского направления и переброшены для устранения угрозы прорыва.

Поздно ночью Венку приказали срочно приехать в Берлин и доложить Гитлеру о развитии ситуации. Изможденный Венк покинул рейхсканцелярию только на рассвете. Полный желания побыстрее вернуться, чтобы лично командовать 3-й танковой армией, он приказал своему водителю ехать в Штеттин. Венк не спал три ночи и уже стал дремать, когда шофер съехал на большом "БМВ" на обочину и сказал, что больше не может ехать, поскольку засыпает за рулем. Венк сам сел за руль. Они ехали со скоростью 90 километров в час по пустынному автобану. Венк стал жевать сигарету, чтобы не спать. Однако через час он все-таки заснул, и машина врезалась в ограждения железнодорожного моста. Шофера и майора, спавших на заднем сиденье, при ударе выбросило из машины на железнодорожную насыпь, однако Венк так и остался за рулем без сознания. Машина зависла на мосту и загорелась. Очнувшийся шофер услышал звук взрывающихся патронов, подобрался к машине и вытащил из нее Венка, на котором уже горела одежда.

Очнулся Венк на операционном столе. У него был перелом основания черепа, пять сломанных ребер и многочисленные ушибы. Без Венка не могло быть и речи об успехе контрнаступления.

Второй удар, по левому флангу Жукова с юга, так и не был нанесен. Немцы отчаянно отбивали атаки русских.

Четыре дня спустя после тройного налета на Дрезден некоторые районы города все еще продолжали дымиться и тысячи спасателей, включая британских военнопленных, не прекращали работ по поиску выживших.

Геббельс мог использовать уничтожение Дрездена для разжигания чувства негодования в Швейцарии, Швеции и других нейтральных странах. Однако бомбардировки предоставили немцам еще одну возможность, и уже не из области пропаганды. На совещании с начальниками отделов 18 февраля Геббельс сделал эмоциональное заявление о том, что Женевская конвенция "теряет свое значение, когда летчики противника могут убить сотни тысяч мирных граждан за два часа". Лишь эта Конвенция не позволяла немцам наказать экипажи самолетов. Если бы не было этой Конвенции, то следующий Дрезден, по мнению Геббельса, можно было бы предотвратить, уничтожив всех британских и американских военнопленных летчиков по обвинению в "убийстве мирных граждан".

Большая часть подчиненных возразила Геббельсу, особенно Рудольф Земмлер, который предостерег против подобных действий из-за "огромного риска, которому мы подвергнемся, и репрессий, которые обрушатся на немцев, находящихся в руках противника". Геббельс проигнорировал предупреждение и дал указание одному из офицеров выяснить, сколько летчиков из армий союзников находится в руках немцев и сколько немецких летчиков - в руках союзников. Земмлер снова запротестовал, но адъютант Геббельса толкнул его под столом ногой, и тот закрыл рот.

В тот же вечер Геббельс решал этот вопрос с фюрером, который согласился с ним в принципе, но решил повременить с принятием окончательного решения. К счастью, Риббентроп и другие смогли отговорить Гитлера.

Что касается простых немцев, то они более желали мира, чем мести, и 18 февраля в газетах четырех европейских стран появились сообщения о переговорах. Статьи в португальских и испанских газетах не имели под собой никаких оснований, а в шведских и швейцарских они появились после того, как Гитлер во время встречи с генералом СС К. Вольфом и Риббентропом, промолчав в ответ на прямой вопрос о мире, дал им надежду на то, что будет не против, если они подготовят условия для подписания мирного договора с Западом.