Собрание сочинений в пяти томах - Михаил Афанасьевич Булгаков

Адам. Ты обещал — ты сделаешь. Забуду. (Обнимает Дарагана.)

Дараган (смотрит на приемник). По радио, стало быть, известий не получите.

Пончик. Вот она, стрельба!..

Дараган. Ждите меня или известий от меня каждые сутки, самое позднее через двадцать дней, первого августа. Но все дни на аэродроме зажигайте костер с высоким дымом, а первого, ну скажем, еще второго, третьего августа ночью — громадные костры. Но если третьего августа меня не будет, никто пусть более ни меня, ни известий от меня не ждет! Слушай пулеметную очередь, слушай трубу, смотри поворот Иммельмана!

Выбегает. За ним — Адам и Пончик-Непобеда.

Ефросимов. Ева! Ева!

Ева. Саша!

Ефросимов. Уйду от них сегодня же!..

Ева. Повтори. Ты уйдешь? Ничего не боишься здесь забыть? Нет, ты не уйдешь. Или уходи к черту! (Выходит.)

Выходит и Ефросимов.

Маркизов (один). Вот оно что. (Пауза.) Снабдил черт валютой. (Пауза.) Генрих Маркизов. Звучит.

Загудел мотор на земле. Послышался трубный сигнал.

Полетел! Полетел! (Смотрит.) А, пошел!

Застучал пулемет наверху.

Так его, давай Москву, давай… (Схватывает гармонику.) Что делаешь? На хвосте танцует, на хвост не вались, ссыпешься, чемпион! Поворот Иммельмана! Нет, ровно пошел!

Зашипела и ударила одна ракета с аэродрома, потом другая.

Пошел, пошел, пошел. (Играет на гармонике марш.) «„Эх, Ваня, Ваня!“ — зазвенело на меже!..»

Занавес

Акт четвертый

Ночь на десятое августа, перед рассветом. Вековые дубы. Бок шатра. Костер у шатра. Костры вдали на поляне. По веревочной лестнице с дуба спускается, ковыляя, Маркизов. В руке у него фонарь.

Маркизов. Охо-хо… (Берет тетрадочку и пишет у костра.) «Тщетно дозорный Генрих вперял свои очи в тьму небес! Там ничего, кроме тьмы, он и не видел, да еще сычей на деревьях. Таким образом, надлежит признать, что храбрец погиб в мировых пространствах, а они были навеки заброшены в лесу!» (Складывает тетрадь.) Не могу более переносить лесной скуки и тоски. Всем надлежит уйти отсюда на простор погубленного мира. (Заглядывает в шатер.) Эй, друг! Вставай, вставай!

Пончик (из шатра). Кто там? Что еще?

Маркизов. Это я, Генрих. Проснись!

Пончик (из шатра). Какой там, к бесу, Генрих? Я только что забылся, а тут эти Генрихи! (Выходит из шатра в одеяле, в котором проверчены дыры для рук.) Рано еще. Зачем нарушил мой покой?

Маркизов. Твоя очередь идти поддерживать огни.

Пончик. Я не хочу. (Пауза.) Да! Не хочу. Десятую ночь колония не спит, страдает, жжет смолистые ветви. Искры фонтанами с четырех углов!..

Маркизов. Верно! А днем жирный дым…

Пончик. Все это — демагогия и диктатура. Какое сегодня число? Какое?

Маркизов. Собственно говоря — воскресенье, девятое августа.

Пончик. Врешь, врешь, сознательно врешь! Посмотри в небо!

Маркизов. Ну что ж. Белеет небо.

Пончик. Уж час, как идет десятое число. Довольно! Дараган сказал четко — если я не вернусь через три недели, значит третьего августа, стало быть, я вовсе не вернусь. Сегодня же десятое августа! Уж целую неделю мы по вине Адама терпим мучения! Одна рубка чего стоит. Я больше не желаю!

Маркизов. Он заставит тебя. Он — главный человек.

Пончик. Нет! Хватит! Дудки! Не заставит. Утром, сегодня же потребую собрания и добьюсь решения о выходе колонии на простор. Посмотри, это что?

Маркизов. Ну что? Ну паутина…

Пончик. Лес зарастает паутиной. Осень! Еще три недели, и начнет сеять дождь, потянет туманом, наступит холод. Как будем выбираться из чащи? А дальше? Куда? Нечего сказать, забрались в зеленый город на дачу! Адамкин бор! Чертова глушь!

Маркизов. Что ты говоришь, Павел? Ведь чума гналась за нами по пятам.

Пончик. Нужно было бежать на Запад, в Европу! Туда, где города и цивилизация, туда, где огни!

Маркизов. Какие ж тут огни! Все говорят, что там тоже горы трупов, моровая язва и бедствия…

Пончик. Ничего, решительно ничего не известно! (Пауза.) Это коммунистическое упрямство… Тупейшая уверенность в том, что СССР победит. Для меня нет сомнений в том, что Дараган и погиб-то из-за того, что в одиночку встретил неприятельские силы — европейские силы! — и, конечно, ввязался в бой! Фанатик! Вообще они — фанатики!

Маркизов. Это что — фанатики? Объясни, запишу.

Пончик. Отстань ты! Хе! Коммунизм коммунизмом, а честолюбие! Он Аса-Герра ссадил! Так теперь он чемпион мира. Где-то он валяется, наш чемпион… (Пауза.) Ах, как у меня болят нервы!

Маркизов. Выпьем коньячку!

Пончик. Ладно. Брр… Прохладно… Утро… утро. Безрадостный, суровый рассвет.

Пьют у костра коньяк.

Маркизов. Ну как нервы?

Пончик. Нервы мои вот как. Все начисто ясно. Вот к чему привел коммунизм! Мы раздражили весь мир, то есть не мы, конечно, интеллигенция, — а они. Вот она, наша пропаганда, вот оно, уничтожение всех ценностей, которыми держалась цивилизация… Терпела Европа… Терпела-терпела да потом вдруг как ахнула!.. Погибайте, скифы! И был Дараган — и нет Дарагана! И не предвидится… И Захар Маркизов, бывший член профсоюза, сидит теперь в лесу на суку, как дикая птица, как сыч, и смотрит в небеса…

Маркизов. Я Генрих, а не Захар! Это постановлено с печатью, и я просил не называть меня Захаром.

Пончик. Чего ты бесишься? А, все равно… Ну ладно, ладно. Глупая фантазия: Генрих, Генрих… Ну ладно… Дошли до того, что при первом слове вгрызаются друг другу прямо в глотку!

Маркизов. Я равный всем человек, такой же, как и все! Нет теперь буржуев…

Пончик. Перестань сатанеть! Пей коньяк, Генрих IV! Слушай! Был СССР и перестал быть. Мертвое пространство загорожено, и написано: «Чума. Вход воспрещается». Вот к чему привело столкновение с культурой. Ты думаешь, я хоть одну минуту верю тому, что что-нибудь случилось с Европой? Там, брат Генрих, электричество горит и по асфальту летают автомобили. А мы здесь, как собаки, у костра грызем кости и выйти боимся, потому что за реченькой — чума… Будь он проклят, коммунизм!

Маркизов. А кто это писал: «„Ваня! Ваня!“ — зазвенело на меже»?.. Я думал, что ты за коммунизм…

Пончик. Молчи, ты не разбираешься в этих вопросах.

Маркизов. Верно, верно… Полевой змей! И как змей приютился ты у Адама за пазухой.

Пончик. Змей! Ты, серый дурак, не касайся изнасилованной души поэта!

Маркизов. Теперь все у меня в голове спуталось! Так за кого ж теперь — за коммунизм или против?

Пончик. Погиб он, слава тебе господи, твой коммунизм! И