Крыша. Устная история рэкета - Евгений Вышенков

КРЫШКА

Владимир Феоктистов, он же Фека, не был блатным, и уж тем более вором в законе, ничто не мешало ему подняться по служебной лестнице в колонии и достичь ее вершины — стать главным нарядчиком. То есть человеком, который распределяет, кто и где будет жить, кто и чем заниматься, докладывает хозяину зоны, какие бригады выполняют план. В 1987 году по амнистии в честь 70-летия советской власти ему сократили не отбытый срок наполовину. 8 марта 1989 года его освободили. В Ленинграде Феку с размахом встретили в ресторане гостиницы «Охта». В огромную облепленную золотистой фольгой алюминиевую кастрюлю бросали купюры. Вокально-инструментальный ансамбль неоднократно исполнял «Не сыпь мне соль на рану».

Кабаки пошли чередой. Тогда за столы к авторитетам часто подсаживались люди, никак не интегрированные в преступность, более того — любимые народом. 6 апреля на дне рождения известного мошенника Саши Лерфа в «Прибалтийской» Феоктистов случайно оказался за одним столиком с Александром Розенбаумом. Аудиокассеты с его записям уже продавались в каждом ларьке. Для завязки разговора Феоктистов барда сердечно поблагодарил: «Твои песни помогали нам выжить»,— а после по старой привычке начал немотивированно оскорблять: «Что ты рюмку как х... держишь?» Розенбаум в карман за ответом не полез, и между ними началась перепалка, вышедшая далеко за рамки бытовой ссоры. В ближайших знакомцах Розенбаума был лидер одного из преступных сообществ в Казани — Леха Француз, тот, чьи друзья через некоторое время первые дали настоящий отпор чеченам: они зарезали несколько человек прямо на Арбате. Феоктистов сказал несколько лишних слов и про него. Разумеется, тому это стало известно. Через несколько дней друзья Феоктистова, имеющие вес и связи в преступном мире Ленинграда, выяснили, что Француз дал команду покончить с Фекой. Они умудрились поговорить с ними обоими, а потом посадить за общий стол и помирить; во время разговора Феоктистов признал свою неправоту. Его прошлой славы пока было достаточно для того, чтобы на этом исчерпать конфликт.

Старая компания Феки, Ованес Капланян по прозвищу Нахаленок и Евгений Цветков, пополнилась мастером спорта по дзюдо Володей Губановым и борцом по имени Исмаил. Они всегда держали за собой столик № 38 в ресторане «Турку» в гостинице «Пулковская» и гудели точно так же, как и за 10 лет до этого, не обращая внимания на то, как изменился город за это время. Трапезы сопровождались драками и хамством. Скромно Владимир Викторович вел себя только на одном застолье, на свадьбе своей дочери осенью 1989 года. Она выходила замуж за Андрея — племянника всемирно известной ученой Натальи Бехтеревой. Во дворце на набережной Красного флота Феоктистов сторонился родителей и гостей жениха, а на банкете вместе со своими приятелями отсел в соседний зал.

Нечего и говорить, что акции Феки с конца 70-х сильно упали. Когда-то его слова передавали друг другу как некий сигнал, теперь же бандиты смотрели на него то со снисхождением, то с недоумением. Многие из старых знакомых по инерции обращались к нему за помощью. Как-то Феоктистов вызвал на разговор известного шулера Владимира Мушона — тот кинул центровую девицу на три тысячи долларов. Она пожаловалась Фе-ке, и он, как часто делали в таких случаях, решил разыграть собственника денег.

— Тезка, если бы я знал, что это твои деньги, разве я смог бы покуситься на чужое? Почему она мне сразу не сказала, а только показывала коленки? Как теперь быть, помоги мне советом,— не без иронии спросил Мушон и добавил, практически на ухо: — А коленки, честно говоря, неважнецкие.

Феоктистов вслух сказал своим друзьям: «О возвратке речи быть не может».

Феоктистов, пытаясь приспособиться к новым условиям,— обложил данью таксистов у гостиницы «Пулковская». Первая попытка была неудачной. Один из таксистов рассказал, как к нему подошел какой-то барин с двумя быками по бокам и потребовал отвезти его в центр. Водитель отказался, и тогда фигура возмущенно назвала свою фамилию — Феоктистов, на что шофер с искренним недоумением спросил: «Космонавт, что ли?» Те, с кого Фека и его собутыльники все же умудрились получить оброк, практически сразу же сдали их в милицию: «Согласно показаниям водителей, подсудимый Цветков высказывал угрозы в таких выражениях, как: „Мы вас всех вычислим и грохнем",— подсудимый Беньяминов,— что их будут „гасить монтировками", Беглов угрожал вывозить их по одному на Южное кладбище и „грохать" там, Мамедов и Сергеев высказывали угрозы в виде подтверждения угроз „да, грохнем", „мы здесь хозяева", Феоктистов при встрече с водителями угрожал последним, что, если кто-то из них „возникнет", тому будет „крышка"» [26].

В октябре 1990 года арестовали первых прозаседавшихся 38-го столика. Феоктистов уехал в Канаду к своему знакомому, легенде Невского проспекта еще 60-х годов, имевшему десятки судимостей во всех странах мира Григорию Захарову, многим известному как Дурдом. В августе 1991 года Владимир Викторович оказался в Нью-Йорке. В ресторане на Брайтоне он столкнулся с несколькими эмигрантами, с которыми испортил отношения еще за 15 лет до этого. Эта встреча чуть было не закончилась резней.

18 августа 1991 года прокуратура Ленинграда выдала санкцию на арест Владимира Феоктистова. Его задержали в Москве на съемной квартире. На вопрос, зачем он вернулся, Феоктистов ответил: «Ну вот такой я балбес и дурак, что хочу жить в СССР».

Уже в «Крестах» Владимир Феоктистов дал интервью журналисту газеты «Смена» Дмитрию Ежкову: «Ты представь, сколько в городе каждый день творится шумных и громких преступлений. С ножами, пистолетами, кастетами... но им интереснее меня поймать, чем тех малолеток. И считается — ого! — ничего себе кого поймали. Для обывателя это делается. Не я гремлю, фамилия моя гремит. Плетут ведь черт знает что, сплошные легенды. Понимаешь?» [27]

БИЗНЕС

В то время, когда Сергей Васильев обязан был находиться в колонии-поселении, его видели на круизных паромах, курсирующих между Ленинградом и Таллином. После того как его досрочно освободили, он практически каждый день заходил в ресторан «Садко», а его рабочий день начинался в восемь утра в буфете гостиницы «Европейская». Он быстро восстановил старые связи и обзавелся новыми. Среди его хороших знакомых числился начальник спецслужбы ГУВД полковник Федотов, пришедший в милицию из КГБ в рамках андроповской реформы.

С утра до вечера он встречался с разными людьми, о чем-то договаривался. Васильев наладил отношения с цеховиками и занялся организацией сбыта их товара. Одновременно с этим он скупал валюту у карманных воров. Любую информацию, которую ему удавалось получить от кого-либо из сотен своих знакомых, он умудрялся монетизировать. Выяснив, скажем, что группа богатых греков собирается посетить Русский музей, он тут же посылал туда карманников, а те исправно платили Васильеву долю. После почти трех лет отсутствия про него продолжали думать как про влиятельного человека. Рядом с ним всегда находился спортсмен средней руки, недалекий, но пронырливый Александр Лачин. Ему Васильев поручал всю неприятную работу, которую не хотел делать своими руками. Заодно Сергей держал при себе старшего брата Александра, не очень полезного ему в делах, но незаменимого в качестве ударной силы. Собственно, эти два человека и составляли «армию» Васильева в то время, когда преступные группировки насчитывали уже сотни человек.

Получать с Васильева никому в голову не приходило, все-таки он был важной фигурой в мире бывших спортсменов. В ситуациях, когда позарез была нужна охрана, он всегда мог обратиться за услугой к «тамбовским».

Такое положение вещей Васильева вполне устраивало. Он не стремился наверстать упущенное и создать свою группировку, стать авторитетом.

Он не собирался профессионально заниматься вымогательством, возможно полагая, что это не вполне рентабельный для него бизнес. Могло показаться, что он отстал от времени, но в действительности он снова показал себя блестящим стратегом, раньше других поняв, что на долгой дистанции собственный отряд бойцов может стать серьезным обременением в делах.

Васильев отличался исключительной демократичностью. Заметные фигуры из «тамбовских» быстро стали общаться с большинством людей «через секретарей», а лично к ним обращались только старые знакомые или равные по статусу. Васильев же мог зайти в «Неву» поговорить с Кумариным, а через час о чем-то договариваться с мелким жуликом на улице Бродского. Будучи открытым в контактах, он ни разу не был замечен в кредитовании. На просьбы дать денег в долг, о какой бы сумме ни шла речь, он отвечал шаблонно: «Нет, парни, я все уже роздал». Может быть, это стало одной из причин того, что его стали за глаза называть Карабасом-Барабасом. Даже его родной брат ездил по поселку Вырица на такой старой «девятке», что в ней едва закрывались двери.