Газлайтер. Том 34 - Григорий Володин

крыльями. В полёте могла складываться в ядро. Вот это «ядро» и пикирует сверху, прошивает череп Бумбы насквозь. Голова разлетается в кровавую кашу — и вождя как не бывало.

— Не такой уж крепкий у тебя лобешник, — замечаю я. — Чтобы бодаться.

Хорошо, что успел я надеть теневой доспех, иначе был бы весь забрызган мозгами.

— Ну вот! — возмущается Светка. — А я его поджечь хотела!

— А я подморозить, — тихо вздыхает Маша, теребя косу. — Даня, а что это за птичка? — и уже восторженно смотрит на металлическое «ядро», которое разворачивается в стальную ласточку. — Какая необычная!

Змейка же довольно поднимает турку и мурлычет:

— Коффффе готов, мазака!

— Перелей пока в кружку, дорогая, — киваю на жестянку. — Мне тут гостей выпроводить надо. А птичка эта называется металлосвист, Мария Юрьевна.

Остальные йети переглядываются, ропщут, но особой уверенности нет, да и сваливать не спешат. Вот нахрен они мне здесь нужны? Как бы их спровадить побыстрее.

— Пошли отсюда, — бросаю.

— Только вождь может указывать, дя!

— Кто вождь?

Никакой реакции. Смотрят друг на друга, пожимают плечами.

Я выбираю самого худого, с белой шерстью, вроде миролюбивый на вид. Подхожу к нему и говорю:

— Ты новый вождь.

Тот мнётся, мямлит растерянно:

— Я… я Гумба. Самый слабый в племени, не надо Гумбе быть вождем.

Я вытаскиваю из теневого портала Ломтика связку некро-гранат, одна из последних наших задумок с Гумалином, и кладу ему в лапищу, всё равно раза в два больше моей руки:

— Вот. Теперь ты самый сильный. Кто будет оспаривать твоё место — срываешь один со связки, нажимаешь кнопку и швыряешь. Всё просто.

Другие йети начинают шуметь, недовольно рычать и топтаться на месте. Один особенно здоровенный громила выходит вперёд, приближается и, требовательно вытянув лапу, гаркает:

— Гумба! Отдай кокосы! Торбо быть вождём! — бьет он себя в грудь другой лапой, не оставляя сомнений кто такой этот Торбо.

— Но кокосы Гумбе подарили… — лепечет растерянный Гумба.

— Отдай! — угрожающе рычит здоровяк, уже опустив плоскую башку, чтобы с разбегу проломить Гумбе грудь.

Гумба с перепугу смотрит на меня, я подмигиваю ему, и он, собравшись с духом, срывает гранату. Нажимает клавишу и кидает «кокос» прямо в соперника. Вспышка — и того накрывает белым светом. Оружие работает безупречно: плоть растворяется на глазах, и от противника не остаётся ничего, кроме облака пепла. Гранаты я сам насыщал некротикой, Гумалин лишь изготовил для неё вместилище-снаряд.

Гумба визжит от восторга, катается по земле, хохочет, сжимая гранаты в лапах прямо перед лицами своих ошарашенных собратьев.

— Теперь Гумба вождь! Уяснили, мохнатые⁈ Гумба будет брать ваших самок, когда захочет, а вы смотреть! — орёт он, потрясая гранатами над головой.

О как. Оказывается, у Гумбы-то комплексы были куда глубже, чем казалось.

— Гумба, не знаю про самок, но забирай своих братанов и проваливай отсюда, — лениво бросаю я, видя, что светлошерстый недопёр, почему именно ему перепали артефакты. — Мы шашлыки хотим спокойно поесть.

Но новоявленный вождь даже не слушает. Он резко разворачивается к Светке, уставляется на её светлые волосы, потом на свои руки, сравнивает цвета и вдруг во всё горло орёт:

— Мех как Гумбы! Самка Гумбы!

Я закатываю глаза и уже начинаю закипать:

— Опять двадцать пять. Ничему вы не учитесь.

— Даня, ну теперь-то можно хоть одного поджарить? — нетерпеливо просит Светка, уже приподняв ладонь с огнём.

— Если мы их по одному будем убивать, шашлыки остынут, — качаю головой. — Они ведь уже почти остыли. А если всех мочить — то мангал может не выжить в этой куче-мале.

И тут Гумба умудряется удивить всех: он срывает ещё одну гранату и швыряет её прямо в меня.

— Самка Гумбы! Хо-хо, твой кокос! — злорадно ржет это закомплексованный обезьян.

— В меня же моим же «кокосом»? — со вздохом ловлю гранату на лету. — А казался умным.

Легко блокирую некротический импульс, не даю ему вырваться наружу. Подхожу к ошалевшему Гумбе, выдёргиваю связку гранат у него из лап и спокойно вставляю обратно сорванную, вернув клавишу на место.

— Сами разбирайтесь, кто у вас будет вождём, — бросаю остальным.

Йети синхронно переводят взгляды на задрожавшего Гумбу. Белошерстный взвизгивает и с криком бросается в заросли. Остальная мохнатая ватага тут же кидается следом.

Я же спокойно усаживаюсь на упавшее дерево и принимаю шампур из рук Гепары.

— Ммм, вкуснятина, — пробую шашлычок. — Можно кушать.

А позади раздаётся резкий визг. Йети добивают Гумбу до смерти, обидевшись на его слова. Да и поделом. А то ишь какой — чужих королев самками обзывает!

Глава 11

Горы недалеко от Золотого Полдня

После отменных шашлыков Борзов подошёл к Маше на опушку. Все уже разбрелись по поляне, Змейка развалилась в тени деревьев, Света с Гепарой пошли к ручью, сам Данила, похоже, медитировал на упавшем дереве на другом конце поляны. Все отдыхали после сытного пикника. Шурин Морозова тяжело вздохнул и негромко спросил:

— Машенька, тебя точно всё устраивает?

— О чём ты, дядя? — не поняла княжна. Она как раз сидела на траве у края опушки и делала венок из голубых лепестков, аккуратно вплетая стебельки.

— Обо всём, Маш, — покачал головой Борзов. — Даня парень гениальный, тут глупо спорить. Никто другой бы не смог построить многорасовое королевство. Но его юмор… это что-то особенное. Даже мне порой бывает слишком. А я ведь немало повидал за десять войн, привык к любым выкрутасам и жестокости, но иногда он такое выдает, что внутри словно дрожащий холодец возникает, — признается суровый ветеран, ибо сейчас как никогда важна откровенность. — Не назову это шоком, но действует сильно.

Маша округлила глаза, а потом улыбнулась мягко, почти жалеючи:

— Я понимаю, о чём ты говоришь, дядя. Но обрати внимание: Даня никогда первым не нападает. Он может ответить, он может подколоть, но сам первый не задирает. Во-вторых, он по-настоящему любит своих жён, и это видно каждому. В-третьих, он думает о своих людях, о тех, кто служит ему, и всегда старается уберечь их. И, в-четвёртых, он защищает слабых, не проходит мимо, даже если это просто случайные люди. Я сама видела, как он вмешивался и заступался за прохожих, когда мог бы сделать вид, что его это не касается.