Дневник (1887-1910) - Жюль Ренар

* Каждое из наших произведений должно быть кризисом, почти революцией.

* Такое состояние ума или, скорее, сердца, что мы не удивились бы, если бы туфли закричали, потому что они надеты на нас.

* Орден. Сколько поздравлений! Точно я разрешился от бремени.

* Уверен, что, решив говорить одну лишь правду, я высказал бы не бог весть что.

12 октября. Дерево раскачивается, как жираф, который спит стоя.

* Подобен воде, которой не хотелось бы ничего отражать.

19 октября. Антуан с голой шеей, стоя, долго бреется - три или четыре раза подряд, - потом валится в кресло, так и не сняв грубые башмаки господина Лепика, и начинает разговор. Он любит, чтобы его слушали, и я стараюсь быть внимательным слушателем. Брюзга, колючий, он, видимо, нуждается в нежности. Хвастает, что никого не боится и что "ударил Бауэра головой в живот".

Антуан тщеславен, не прочь получить орден и хочет стать директором театра Одеон.

- Я хочу быть чиновником в хорошем театре и выручать восемь тысяч в вечер на ваших пьесах. Вам нужно быть в Академии. Несчастье, что Золя не в Академии. Во-первых, это канон. И кроме того, дело Дрейфуса приняло бы другой оборот, если бы под "Я обвиняю!" стояла подпись: "Эмиль Золя, член Французской академии".

14 ноября. У него много таланта, но только литераторского; его книги только книги.

* Перелистываю страницы этого "Дневника": все же это лучшее и наиболее полезное, что мне удалось сделать в жизни.

15 ноября. Природа ненавидит болтунов.

16 ноября. Счастье, которое нам приписывают другие, еще усугубляет тоску при мысли, что мы вовсе не счастливы.

20 ноября. Что-то вроде маленькой и острой "отдачи" в мозгу при виде собственного имени, напечатанного в газете.

21 ноября. Это я-то не энтузиаст? Музыкальная фраза, журчанье ручейка, ветер в листве, и вот уже бедное мое сердце переполняют слезы, да, да, самые настоящие слезы!

29 ноября. Ни разу она не присылала мне письма меньше чем на шести страницах, и подчеркивала все слова подряд.

* За десертом Баи изучает циркуляцию крови в мандаринах.

* Вы перепродаете за три тысячи франков то, что сами купили за пятьсот, и говорите "дела есть дела". Но нет! Кража есть кража.

4 декабря. "Эрнани" в "Театр Франсе". Муне-Сюлли то и дело бьет себя кулаком в грудь, пять-шесть раз подряд, и, видимо, чувствуя, что недобрал, добавляет еще два-три удара. Он кричит, как тюлень, вытягивает губы на манер клистирной трубки, раздувает ноздри чуть ли не до глаз, похожих на чудовищный яичный белок. Или его не слышно, или он вопит, но среди этих воплей он прочел стихов пятьдесят как сам господь бог.

Вормс в своей куцей жесткой мантии производит комическое и отнюдь не величественное впечатление. Напрасно он так весело спускается в склеп: в один прекрасный день он оттуда не выйдет. Читает свой монолог, как басенку. Вот уж действительно не император.

Необычайное мастерство Виктора Гюго не мешает его гениальности.

6 декабря. Каждое мгновение перо выпадает из рук, потому что я говорю себе: "То, что я пишу, - неправда".

11 декабря. "Орленок". Прочел все шесть актов. Ростан действительно единственный, чье лучезарное превосходство я признаю. У него крылья, а все мы ползаем.

Это не слишком прекрасно, как у Виктора Гюго, но зато это написано с умопомрачительной сноровкой и непринужденно двигается по волшебным тропкам.

И в "Эрнани" тоже есть плохие стихи, которые упразднило время. Дон Карлос довольно грубо шутит с графом насчет его шевелюры.

И хотя пружины видны - это золотые пружины.

Виктор Гюго воспевает женщину, не глядя на нее. Ростан очарователен с женщиной, на которую он глядит и которую любит.

Иногда, когда мы слушаем Виктора Гюго, наши чувства разбухают и нам становится не по себе. С Ростаном можно плакать, даже если покажешься смешным. Пять-шесть раз сердце у меня сжималось: я хотел бы быть Ростаном.

12 декабря. - Вы уже дрались на дуэли?

- Нет, но я уже получил пощечину.

17 декабря. Его книги написаны у него на лице.

18 декабря. К чему столько писать? Все равно публика знает только два-три заглавия книг самых плодовитых авторов.

* Обходиться малым количеством денег - это тоже талант.

22 декабря. ...Сегодня ночью были заморозки - и поутру вся земля, все деревья, крыши разубраны крохотными перышками.

* Мечтать, мечтать самозабвенно и не показывать виду. Быть как колодец, на дне которого спят бледные истины.

* Поэт, не ищи ничего другого! Ты создан и послан в мир, чтобы стать сознанием всего, что лишено сознания.

* Есть места и есть минуты, когда мы до того одиноки, что видим весь мир.

* На охоте. Всем этим маленьким, уединенным, затерянным домикам хочется крикнуть: "Подойдите же ближе к деревне, к нам, к жизни!"

* Птица - кочующий плод дерева.

* Внутренности свиньи свежи, как приданое новобрачной. Какое прекрасное белье - эта отделяющаяся от мяса жировая ткань!

Только и есть бесполезного у свиньи, что мешочек желчи. Даже собаки не прельщаются ею. И в нас самое ненужное, пожалуй, наша горечь.

* Зайца губит его петлянье. Если бы он бежал прямо вперед, он был бы бессмертен.

* Чистое, как стакан, небо.

1901

1 января. У меня вкус к высокому, и я люблю только правду.

* Я следую за жизнью шаг за шагом, а ведь жизнь не пишет в год по книге.

* Этот "Дневник" меня опустошает. Это не творчество. Заниматься любовью ежедневно - не значит любить.

8 января. Они создают свои пьесы на бумаге. Они не видят ни действующих лиц, ни актеров на сцене. Они пишут свои пьесы в воздухе. Им не важно, где происходит диалог и между кем.

18 января. Жизнь от меня ускользает: держу ее лишь за самый кончик.

23 января. ...В беспорядочном разговоре, почти бессвязном, Тристан Бернар подбивает меня работать.

- Вы слишком много читаете, - говорит он, - слишком много делаете заметок. Все у вас редкость во всех смыслах. Вы могли бы написать хорошую книгу приключений, - я в этом уверен потому, что слышал, как вы удачно критикуете пьесы. И потом, если я не надеюсь, хорошо вас зная, что вы когда-нибудь меня удивите, зато я уверен, что все вами написанное будет написано хорошо и расширит круг ваших читателей. В вас дремлет целый запас неиспользованных воспоминаний.

- Да, - отвечаю я, - но никакое побуждение, исключая желания (а у меня его нет) или необходимости (а она, увы, скоро появится), недостаточно сильно, чтобы заставить меня творить. Я не стремлюсь обязательно использовать все, что нахожу: с меня хватит записей. И к тому же я не хлопочу о "количестве". Ведь у меня впереди еще лет двадцать, и придется, хочу я этого, нет ли, добавлять к моим книгам еще книги. И потом, надо читать. И потом, столько вещей надо понять.

28 января. В противоположность тому, что сказал Бальзак, я говорю: разве у меня есть время писать? Я наблюдаю.

* Слишком сжатый стиль, читатель задыхается.

* Поэмы, виденные во сне. Разум по утрам делает с ними то же, что солнце делает с росой.

31 января. XVI век: новый язык прет изо всех пор. Весна языка. Он зелен, он пестр, он опасен, он добр.

* Прочел в "Ревю Бланш" последнюю главу "Записок сумасшедшего". Флобер начал с того, чем кончил Мопассан, - с превеликих банальностей. Напоминает "На воде", но слишком рано написано. У Флобера не показана, как в рассказе Мопассана, жизнь человека.

4 февраля. Я рассказываю Тристану Бернару, что, когда Виктору Гюго было тридцать четыре года и он путешествовал инкогнито, он обнаруживал свое имя, написанное на стенах церквей.

- Да, при своем вторичном посещении, - говорит Тристан.

5 февраля. После скарлатины, коклюша, плеврита - что теперь? Лицо врача, который уже ничего не понимает. Жар упорно держится. Врач говорит наконец:

- Нет причин для беспокойства, но я хотел бы посоветоваться с Гютинелем.

При этом имени у меня к горлу подступает такой же комок, что и тогда, когда старик Бушю сказал о Фантеке: "Это круп".

Он выслушивает Баи. Ей уже нечем дышать. Печень увеличена: очаг в плевре не расширяется, но и не уменьшается.

- Нет причин для беспокойства, - повторяет он, - но я не знаю, чем объяснить общее состояние организма.

Маринетта и я, мы уже не решаемся ни говорить, ни смотреть друг на друга, потому что слишком много говорят глаза. Как легко представить себе смерть этого маленького существа! Короткое и быстрое дыхание, вот это и есть ее жизнь! Разве не может оно прерваться?

Мой безграничный эгоизм подсказывает мне: "Я видел уже смерть моего отца. Я видел смерть брата. Может быть, нужно еще, чтобы я увидел это". Мы эгоисты, а все-таки я согласен поменяться с ней: я уйду, пусть она останется. Это, конечно, когда я очень взволнован.

Я проживу всю свою жизнь как эгоист. Все же я знаю, что эгоизм имеет границы, бывают минуты, когда мы его отвергаем.

И вот завтра придет он, этот бог, который умеет уловить ритм нашего дыхания, который будет говорить, быть может, наобум, твердо веря, однако, в то, что он скажет!