Первая красотка в городе - Чарльз Буковски

— Вон Вилли Шумейкер, — показала мне Мадж.

По всему было видать, что Вилли сейчас зевнет. Мне тоже стало скучно. Вокруг слишком много народу, а люди как-то угнетают.

— Теперь ты делай ставку, — сказала она.

Я показал Мадж, где мы с нею встретимся, и встал в 2-долларовую очередь на победителя. Все очереди были очень длинными, и мне показалось, что народу не очень-то хочется делать ставки. Безжизненный какой-то народ. Только мне выдали билетик, как комментатор объявил:

— Они в воротах!

Я нашел Мадж. Заезд был на милю, мы стояли как раз возле финишной прямой.

— У меня ЗЕЛЕНЫЙ КЛЫК, — сообщил я.

— У меня тоже, — ответила она.

Казалось, вот-вот — и мы выиграем. С таким именем, с таким последним заездом похоже было, что у нас верняк. Да еще 7 к одному.

Вот они рванулись из ворот, и комментатор начал всех выкликать. Когда вызвал ЗЕЛЕНОГО КЛЫКА — довольно поздно, — Мадж завопила.

— ЗЕЛЕНЫЙ КЛЫК! — вопила она.

Я ничего не видел. Везде толпились люди. Кого-то еще вызывали, и Мадж запрыгала вверх-вниз с воплями:

— ЗЕЛЕНЫЙ КЛЫК! ЗЕЛЕНЫЙ КЛЫК!

Остальные тоже орали и прыгали. Я ничего не говорил. Лошади пронеслись мимо.

— Кто победил? — спросил я.

— Не знаю, — ответила Мадж. — Здорово, правда?

— Ага.

На табло выставили номера. Выиграл фаворит 7/5, 9/2 пришел вторым, а 3 к одному — третьим.

Мы порвали билетики и вернулись на скамейку.

Открыли Программу на следующем заезде.

— Давай отойдем от финиша, чтоб в следующий раз хоть что-то увидеть.

— Ладно, — согласилась Мадж.

Мы взяли себе по пиву.

— Вся эта игра — глупая, — сказал я. — Прыгают и орут, как дураки, каждый свою лошадь зовет. Что случилось с ЗЕЛЕНЫМ КЛЫКОМ?

— Понятия не имею. У него было такое славное имя.

— А лошади разве знают свои имена? Они от этого что — бегают по-другому?

— Ты просто злишься, потому что заезд проиграл. Их еще много будет.

Она была права. Их оказалось еще много.

Мы все время проигрывали. В расписании почти никого не осталось, и народ уже выглядел очень несчастным, даже отчаявшимся. Их как по голове огрели — фу, уроды. Они натыкались на нас, толкались, наступали на ноги, и ни разу никто не сказал «простите». Или хотя бы «извиняюсь».

Я делал ставки чуть ли не механически, просто потому, что я тут. 6 баксов Мадж закончились после первых же 3 заездов, и больше я ей не дал. Я уже видел, что выиграть очень сложно. Какую лошадь ни выберешь, выигрывает какая-нибудь другая. На их шансы я больше не обращал внимания.

В особом заезде я поставил на лошадь по имени КЛЭРМАУНТ III. Свой последний заезд она выиграла легко, и на гандикап ей скинули десять фунтов. Мадж я оставил у поворота на финиш, выиграть даже не надеялся. Посмотрел на табло: КЛЭРМАУНТ III шел 25 к одному. Я допил пиво и выкинул стаканчик. Они обрулили угол, и комментатор объявил:

— К финишу приближается КЛЭРМАУНТ ТРЕТИЙ!

И я сказал:

— Ох нет!

И Мадж сказала:

— У тебя он?

И я ответил:

— Ага.

КЛЭРМАУНТ обошел 3 лошадей впереди и на финише опережал чуть ли не на 6 корпусов. В полном одиночестве.

— Господи ты боже мой! — сказал я. — Моя лошадь.

— Ох, Гарри! Гарри!

— Пошли выпьем, — сказал я.

Мы нашли бар и заказали. Только на этот раз не пиво. Виски.

— У него КЛЭРМАУНТ ТРЕТИЙ был, — сообщила Мадж бармену.

— Ну да, — согласился тот.

— Ага, — подтвердил я, стараясь походить на завсегдатая. Как бы они там ни выглядели.

Я обернулся и посмотрел на табло. КЛЭРМАУНТ оплачивался 52,40.

— Мне кажется, ипподром обставить можно, — сказал я Мадж. — Видишь, если ставить на победителя, не обязательно выигрывать каждый заезд. Одно-два попадания — и расходы покрыты.

— Правильно, правильно, — согласилась Мадж.

Я дал ей два доллара, и мы раскрыли Программу. Я был уверен в себе. Пробежался по лошадкам, глянул на табло.

— Вот он, — сказал я. — ВЕЗУНЧИК МАКС. Сейчас идет 9 к одному. Если не поставишь на ВЕЗУНЧИКА МАКСА, ты сошла с ума. Совершенно очевидно, что лучше никого нет, и идет он 9 к одному. Все дураки.

Мы подошли к кассе, и я забрал свои 52,40.

Потом я пошел и поставил на ВЕЗУНЧИКА МАКСА. Причем шутки ради взял 2 двухдолларовых билетика на победителя.

Забег на милю и одну шестнадцатую. И финиш — как кавалерийский натиск. У ленточки оказалось чуть ли не 5 лошадей сразу. Мы подождали результатов фото. ВЕЗУНЧИК МАКС бежал под номером 6. Тут вспыхнул номер победителя:

6.

Господи боже ты мой милостивый. ВЕЗУНЧИК МАКС.

Мадж обезумела, тискала и целовала меня, прыгала вокруг.

Она тоже купила себе лошадку. Та поднялась до десяти к одному. Оплачивалась $ 22,80. Я показал Мадж лишний билетик на победителя. Она заорала. Мы вернулись в бар. Там по-прежнему наливали. Мы еле успели взять себе по стаканчику, как они закрылись.

— Пускай очереди схлынут, — сказал я, — а там и мы обналичимся.

— Тебе нравятся лошади, Гарри? — спросила Мадж.

— Их можно, — ответил я, — их определенно можно побить.

И мы стояли с запотевшими стаканами в руках и смотрели, как толпа ломится по тоннелю к стоянке.

— Ради бога, — сказал я Мадж, — подтяни чулки. Ты похожа на прачку.

— Ой! Прости, папочка!

Она наклонилась, а я посмотрел на нее и подумал: скоро я смогу позволить себе чего-нибудь получше.

ага.

Изверг

Мартин Бланшар был дважды женат, дважды разведен, а сколько раз сожительствовал, он и счет потерял. Сейчас ему стукнуло сорок пять, он жил один на четвертом этаже малосемейки и только что потерял свою двадцать седьмую работу из-за хронических прогулов и общего отсутствия интереса.

Жил на чеки по безработице. Желанья его были просты: ему нравилось как можно чаще напиваться — в одиночестве, — спать допоздна и сидеть в своей квартире — тоже в одиночестве. Еще одна странность Мартина Бланшара заключалась в том, что одиноко ему никогда не было. Чем дольше он мог пребывать в разлуке с человечеством, тем лучше себя чувствовал. Все браки, сожительства, перепихоны убедили его, что сам по себе половой акт не стоит того, чего женщина требует взамен. Теперь он жил без женщины и часто дрочил. Образование его завершилось в старших классах, но когда он слушал радио — это была его самая тесная связь с миром, — предпочитал симфонии, желательно Малера.

Однажды утром он проснулся довольно рано — около 10:30, — проведя ночь за киром по-тяжелому. Спал в майке, трусах и носках; выбрался из довольно грязной постели, вышел на кухню и заглянул в холодильник. Повезло. Там стояло две бутылки портвейна, а портвейн — вино не из дешевых.

Мартин сходил в ванную, посрал, поссал, вернулся на кухню и откупорил первую бутылку портвейна, нацедил себе добрый стакан. Потом сел за кухонный стол — из-за него открывался отличный вид на улицу, в северном направлении. Стояло лето, жаркое и ленивое. Прямо под окнами находился домишко, где жила пара стариков. Они уехали в отпуск. Хоть домик и маленький, перед ним расстилался длинный и обширный газон, ухоженный, весь такой зеленый. От его вида в Мартине Бланшаре разливался странный покой.

Стояло лето, дети в школу не ходили, и Мартин, рассматривая длинный зеленый газон, прихлебывая хороший остуженный портвейн, заметил эту маленькую девочку и двоих мальчишек: те играли в какую-то игру. Стреляли друг в друга, что ли. Пух! Пух! Девочку Мартин узнал. Она жила во дворе через дорогу с матерью и старшей сестрой. Мужчина в семье либо свалил, либо умер. Девчонка, заметил Мартин, была оторви да выбрось — вечно норовила то язык кому-нибудь показать, то ляпнуть гадость. Он понятия не имел, сколько ей лет. Где-то между шестью и девятью. Он безотчетно следил за нею пол-лета. А когда проходил мимо по тротуару, всегда казалось, что она его боится. Пот этого он никак не понимал.

Наблюдая, он заметил, что одета она в какую-то матроску, беленькую, а поверх, на лямочках — очень коротенькая красная юбочка. Когда девочка ползала по траве, эта коротенькая красная юбочка — если ее можно так называть — задиралась, из-под нее виднелись очень интересные трусики, тоже красные, но бледнее юбочки. И на трусиках располагались рядами такие красненькие рюшечки.

Мартин встал и налил себе выпить, не отводя взгляда от этих трусиков, а девочка все ползала и ползала. Хуй его отвердел очень быстро. Он прямо не знал, что делать. Покрутился по кухне, вывалился в гостиную, затем снова оказался на кухне — смотрел. Ах эти трусики. Ах эти рюшечки.

Господи Иисусе Христе под голым солнцем, это невыносимо!

Мартин налил себе еще полстакана, залпом выпил и посмотрел в окно снова. Трусики выглядывали еще сильнее, чем раньше. Господи!