Первая красотка в городе - Чарльз Буковски

— Я достану.

— Валяй.

Они поднялись и вышли за дверь. Свернули в коридор и направились к черной лестнице. Винная лавка стояла дальше по переулку и левее. На верхних ступеньках черного хода, загораживая путь, валялся мужик в перепачканной и мятой одежде.

— Эй, это ж мой старинный приятель Фрэнки Кэннон. Ну, он сегодня дал копоти… Наверно, лучше его от дверей оттащить.

Гарри приподнял мужика за ноги и отодвинул в сторону. Потом наклонился.

— Интересно, до него добрался уже кто-нибудь?

— Не знаю, — ответил Дьюк, — проверь.

Дьюк вывернул у Фрэнки все карманы. Прощупал рубашку. Расстегнул штаны, проверил пояс. Нашел только спичечный коробок, гласивший:

              УЧИТЕСЬ             РИСОВАТЬ                 ДОМА         Вас ждут тысячивысокооплачиваемых заказов

— Наверно, этого духаря уже взяли, — сказал Гарри.

Они спустились по черной лестнице и вышли в проулок.

— Ты уверен, что золото — там? — спросил Дьюк.

— Слушай, — ответил Гарри, — ты меня просто бесишь! Ты что, думаешь, я совсем чокнулся?

— Нет.

— Так и не спрашивай больше!

Зашли в винную лавку. Дьюк заказал квинту виски и полудюжину больших банок солодового. Гарри спер пакет с разными орешками. Дьюк заплатил за свое, и они вышли. Не успели ступить в проулок, к ним подошла молодая женщина; ну, для этого района молодая, около тридцатника, хорошая фигура, но волосы нечесаны, и речь слегка невнятна.

— Что у вас, парни, в пакете?

— Кискины сиськи, — ответил Дьюк.

Она подвалила к Дьюку поближе и потерлась о пакет.

— Я вина не хочу. У вас там вискач есть?

— Конечно, малышка, пошли.

— Дай бутылку посмотреть.

Дьюку телка показалась ничего. Стройная, платье узкое, жопку как надо обтягивает, черт побери. Он извлек пузырь.

— Ладно, — решила она, — пошли.

Они пошли по переулку, телка посередине. Ляжкой стукалась о Гарри. Тот облапал ее и поцеловал. Она вырвалась.

— Сукин ты сын! — заорала она. — Пусти сейчас же!

— Ты все испортишь, Гарри! — сказал Дьюк. — Еще раз так сделаешь, и я тебе вломлю!

— Не вломишь.

— Только попробуй!

Они дошли до черного хода, поднялись, открыли дверь. Девка посмотрела на распростертого Фрэнки Кэннона, но ничего не сказала. Вошли в комнату. Девка села и закинула ногу на ногу. Ноги у нее были хорошие.

— Меня зовут Джинни, — сказала она.

Дьюк разлил.

— Я Дьюк. Он Гарри.

Джинни улыбнулась и взяла стакан.

— Один засранец, с которым я сейчас живу, голой меня держал, всю одежду в чулане запер. Я там просидела неделю. Потом дождалась, когда вырубится, сняла с него ключ, забрала вот платье и сбежала.

— Красивое платье.

— Нормальное.

— Оно подчеркивает в тебе лучшее.

— Спасибо. Эй, слушайте, парни, а чем вы занимаетесь?

— Занимаемся? — переспросил Гарри.

— Ага, то есть — как вам жить удается?

— Мы золотопромышленники, — ответил Гарри.

— Ой, бросьте, не надо мне баки заколачивать.

— Все правильно, — подтвердил Дьюк. — Мы золотопромышленники.

— Мы наткнулись на жилу. Разбогатеем за неделю, — сказал Гарри.

Потом Гарри понадобилось отлить. Сортир располагался в конце коридора. Когда Гарри вышел, Джинни сказала:

— Тебя я хочу выебать первым, миленький. Тот меня не очень-то заводит.

— Это ничего, — ответил Дьюк.

Он разлил еще раз на троих. Когда Гарри вернулся, Дьюк сообщил ему:

— Она трахнет меня первым.

— Кто сказал?

— Мы сказали, — ответил Дьюк.

— Точно, — поддакнула Джинни.

— Я думаю, надо взять ее с собой, — сказал Дьюк.

— Сначала поглядим, как она трахается, — ответил Гарри.

— Я свожу мужчин с ума, — сказала Джинни. — Мужики от меня благим матом орут. У меня самая тугая пизда во всем штате Калифорния!

— Ладно, — сказал Гарри, — давай проверим.

— Сначала налейте мне еще, — ответила она, допивая залпом то, что оставалось.

Дьюк восполнил.

— У меня тоже кое-что имеется, малышка, я тебя могу напополам разворотить!

— Только если ногу туда засунешь, — встрял Гарри.

Джинни лишь ухмыльнулась, пья. Допила.

— Давай, — сказала она Дьюку, — чего тянуть?

Джинни подошла к койке и стащила с себя платье. На ней остались голубенькие трусики и застиранный розовый лифчик, скрепленный на спине булавкой. Дьюку пришлось эту булавку откалывать.

— Он что — смотреть останется? — спросила она Дьюка.

— На здоровье, если хочет, — ответил тот. — Хули нет?

— Ладно, — согласилась Джинни.

Они залегли под простыни. Прошло несколько минут разминки и маневров; Гарри наблюдал. Одеяло сползло на пол. Гарри видел лишь колыханья довольно грязной простыни.

Затем Дьюк взгромоздился. Гарри смотрел, как его задница подскакивает под полотном.

Затем Дьюк выругался:

— Ёбть!

— Чё такое? — спросила Джинни.

— Я выскользнул! Ты же вроде сказала, что у тебя там тесный гробик!

— Давай вложу обратно! Мне кажется, ты и внутрь еще не попал!

— Ну куда-то же я попал! — ответил Дьюк.

И Дьюкова задница запрыгала снова. Вообще не надо было говорить этому пиздюку про золото, думал Гарри. А сейчас еще и сучка эта на шею сядет. Могут против меня стакнуться. Конечно, если он случайно коньки отбросит, я ей, наверно, больше понравлюсь.

Тут Джинни застонала и давай молоть языком:

— Ох, миленький мой, миленький! Ох господи, миленький, ох бож-же мой!

Какой пиздеж, подумал Гарри.

Встал и подошел к окну. Зады ночлежки выходили аккурат на съезд с голливудской трассы на Вермонт. Он смотрел, как машины светят фарами и мигают поворотниками. Его всегда изумляло, что некоторые так торопятся в одну сторону, а некоторые в то же самое время — в другую. Кто-то из них не прав, либо это просто грязная игра. Снова раздался голос Джинни:

— Я щас КОНЧУ! О бож-же мой, я щас КОНЧУ! О бож-же м-мой! Я…

Хуйня, подумал Гарри и повернулся глянуть. Дьюк пыхтел изо всех сил. Глаза Джинни, казалось, остекленели; она уставилась прямо в потолок, прямо в голую лампочку; и такая остекленевшая — то есть, по-видимому, остекленевшая — она смотрела Дьюку за левое ухо…

Наверное, придется все-таки пристрелить его на этом полигоне, подумал Гарри. Особенно если у нее там гробик тесный.

золото, столько золота.

Новичок

В общем, слез я со смертного одра, выписался из окружной больницы и устроился экспедитором. По субботам и воскресеньям — выходные, и как-то в субботу мы с Мадж все и обсудили:

— Смотри, крохотуля, я обратно в эту благотворительную палату не тороплюсь. Следует найти такое, что мешало бы мне кирять. К примеру, сегодня. Делать нечего — можно только нарезаться. А кино я не люблю. Зоопарки — глупо. Ебаться весь день мы с тобой не можем. Вот проблема.

— Ты на ипподроме когда-нибудь бывал?

— Это еще что?

— Лошадей гоняют. А ты на них ставишь.

— А какой-нибудь ипподром сегодня открыт?

— Голливуд-Парк.

— Поехали.

Мадж показала, как добраться. До первого заезда оставался час, и стоянка была вся под завязку. Пришлось оставить машину чуть ли не в полумиле от входа.

— Сюда, похоже, много народу ездит, — заметил я.

— Это точно.

— А что делать, когда придем?

— Ставить на лошадь.

— На какую?

— На какую хочешь.

— И деньги можно выиграть?

— Иногда.

Мы заплатили за вход, и тут нам замахали бумажками мальчишки-газетчики:

— Хватайте своих победителей! Вам деньги нравятся? Здеся все ваши рискованные ставки!

Стояла будка, в ней сидело 4 человека. Трое продавали свои выборки по 50 центов, четвертый — по доллару. Мадж велела мне купить 2 расписания заездов и Программу Бегов. В Программе, объяснила она, приводится история, запись всего, чего лошади достигли. Потом растолковала ставки на победителя, на второе и на третье места, а также ставки сразу на несколько условий.

— А пиво подают? — спросил я.

— Еще бы. И бары есть.

Войдя внутрь, мы обнаружили, что все места заняты. Нашли скамейку где-то на задворках, где у них что-то вроде парка, взяли 2 пива и раскрыли Программы. Сплошь кучки цифр.

— Я ставлю на имена лошадей, — сказала она.

— Одерни юбку. Все на твою жопу уставились.

— Ой! Прости, папочка.

— Вот тебе 6 долларов. Все твои ставки на сегодня.

— Ты сама щедрость, Гарри, — ответила она.

Ну что, мы читали и читали, то есть я читал, выпили еще пива, а потом прошли под большой трибуной к самым дорожкам. Лошади выходили на первый заезд. На них сидели такие шибздики, разодетые в очень броские шелковые рубахи. Кто-то из болельщиков орал что-то жокеям, однако те нимало не смущались. Зрителей они игнорировали — казалось даже, что им скучно.