Тайная история Украины-Руси - Олесь Бузина

Уважения действительно маловато. Зато юмора — хоть отбавляй. Запорожец появляется в сцене, представляющей шинок, в котором пирует Поляк. Тот сразу же убегает, заслышав его песню о том, что «не буде краще, як у нас на Україні! Що немає жида, що немає ляха: не буде ізміни!»

Казак сразу же начинает хвастаться:

Случалось мені, і не раз,В степу варить пиво:Пив турчин, пив татарин,Пив і лях на диво;Багацько лежитьІ тепер з похмілляМертвих голов і кістокЗ того весілля

Но, оказывается, что у «героя» нет денег, чтобы расплатиться в шинке, принадлежащем, естественно, еврею. Потому что он — «козак Іван Виногура, у його добра натура. В Польщі ляхів оббирає, а в корчмі пропиває».

Зато жажда алкоголика просто одолевает. «Запорожец пьет водку из барила, еврей поддерживает барило и дрожит от страха», — пишет Галаган. Потом они начинают ругаться и драться. Наконец Запорожец убивает шинкаря, а потом подходит к колоколу и «ведет при этом довольно бессмысленные речи пьяного человека».

Дальше в той же манере главный герой расправляется с Чертом, потом хочет покаяться и зовет священника. Но тот оказывается униатским попом. Запорожец хочет бить и его со словами, что «уніатських попів не бив, а з них живих кожу лупив». Однако проворный отступник от православия тут же дает деру, вызвав одобрительную реплику своего мучителя: «Добре зробив, що втік!» Играет музыка.

«Этою последнею победою над всеми своими врагами оканчиваются сцены с Запорожцем, — завершает свое исследование Галаган, — прощаясь со зрителями, казак как будто чувствует, что он не всем мог угодить своими дерзкими выходками, и, уходя со сцены, говорит:

Що ж, панове? По сій мовіБудьмо здорові3 пісні слова не викинешА що було, то барзо прошупро те не поминати,Бо вже піду під куріньвіку доживати

Не стоит, наверное, выбрасывать слова и из истории культуры. Хотя кому-то она и может показаться не очень культурной. Что было, то было. Даже если это всего лишь сплошной вертеп!

Родная история вообще любит ходить по кругу. Задолго до того, как Лесе Украинке припечатали подобострастное провинциальное прозвище «украинская Сафо», ту же кличку носила еще одна поэтесса. Звали ее Маруся. Жила она в Полтаве в середине XVII века и была дочерью казачьего урядника Гордея Чурая, казненного поляками в 1638 году.

В исторической памяти Маруся застряла в основном благодаря песне «Ой не ходи, Грицю, та й на вечорниці», а еще как одна из первых украинских женщин-химиков. Она знала где, когда и какое зелье копать, в каких пропорциях его смешивать и как за считанные минуты молодого, здорового, только что скакавшего в гопаке казака превратить в неподвижно лежащий труп в шароварах.

Жертвой научных познаний Маруси и оказался Григорий Бобренко — казак того же Полтавского полка. Пообещав взять поэтессу в жены, он неожиданно изменил решение и женился на некой Гале Вишняк. Пылкое сердце девы-химика не выдержало и подсказало травонуть незадачливого Грицька, о чем осталось собственноручное стихотворение Маруси:

У неділю рано зіллячко копала,А у понеділок переполоскала.У середу рано Гриця отруїла.У четвер надвечір Гриценько помер,А прийшла п'ятниця — поховали Гриця.

Можно ли после этого называть Марусю «воплощением нравственной красоты украинского народа»? Трудно сказать. По современному Уголовному кодексу она пошла бы по статье «преднамеренное убийство с отягчающими обстоятельствами» (Гриць-то полтора дня мучился, выхаркивая перед смертью свои внутренности).

Но если взять в качестве основного правила народной морали принцип: «І сам не гам, і другому не дам!» то тогда, конечно, Маруся — идеал. Действовала она строго по его рекомендациям. И сложенная ею песня имеет любопытное продолжение:

А в суботу мати дочку била:— Нащо ж ти, доню, Гриця отруїла?— О мати, мати, жаль ваги не має:Нехай же Грицько двоїх не кохає!Нехай він не буде ні тій, ні меніНехай дістанеться сирій землині.

По версии, изложенной князем Шаховским в статье «Маруся — малороссийская Сафо» (в книге «Сто русских литераторов», т.1, СПБ, 1839), от казни отравительницу спас только Богдан Хмельницкий. Психически неуравновешенную полтавскую барышню он помиловал «с учетом головы» ее отца, казненного в Варшаве.

После помилования Маруся недолго жила на свете и умерла в 1653 году в возрасте двадцати восьми лет. Как утверждает Шаховский — в покаянии.

Как бы то ни было, эта бессмысленная уголовная история сумела поразить даже наших диковатых предков, живших в ту эпоху, когда людей резали чаще, чем свиней.

Берии XVIII столетия

Граждан удивляет беспредел. Они порой возмущаются беспомощностью следственных органов. Некоторые даже кричат: «Куда смотрит милиция?» Наивные! Кто же виноват, что некоторые до сих пор верят во всесильность киношных ментов?

Не нужно быть лопухом. В нашей стране каждый здравомыслящий гражданин обязан быть самому себе чуть-чуть Шерлоком Холмсом и хоть немного охранником. Ибо не для того заводились все эти «спецслужбы», чтобы спокойно храпел обыватель. Даже скорее наоборот.

Задолго до ГПУ и ЧК по всей России гремела слава другой не менее «благородной» организации — Приказа тайных дел. Возникнув при батюшке Петра I — Алексее Михайловиче Тишайшем, сие заведение благополучно пережило эпоху великих петровских реформ и даже послепетровское безвременье. Если что и поменялось в нем, то только название. В связи с общей политикой европеизации доморощенный Приказ стал именоваться Тайной канцелярией. В Украине действовал ее «филиал», в просторечии называемый Тайной экспедицией. «Дела ее и подвиги, — писал анонимный автор «Истории Русов», — значили бы в нынешнее время бред горячки или помешанных умов, а тогда они были самые важные…»

В доказательство своих слов историк приводит следующий рассказ. Проезжал во времена Анны Иоанновны через украинское местечко Горск некий офицер Чекатунов. Недовольный приемом местного помещика, пошарил он зорким оком по стенам и узрел на печке крамолу — изразец с орлом, смахивающим на имперского двуглавого. Офицер тут же арестовал хозяина и отправил в Тайную экспедицию с доносом, «что он жжет на печах своих герб государственный неведомо с каким умыслом». Помещика допросили, и он при свидетелях и присяге поведал, что никаких умыслов не имел, а печь купил у гончара Сидора Перепелки — единственно с целью «зимою согревать горницы». Дело закрыли. Но любителю тепла пришлось умилостивить «детективов» еще и табуном лошадей.

Впрочем, это был действительно везучий помещик. Другим фартило меньше.

В октябре 1721 года в ознаменование победы над шведами Петр I принял в Петербурге титул императора. А примерно через год, 16 ноября 1722 года, в Конотоп приехал продавать дрова малороссийский крестьянин Данило Белоконник. Завершив коммерцию, он так загулял, что послал в шинке императора по матери. Еще и прибавил: «Таких императоров много. Черт вас знает, кто такой ваш император!»

Пивший вместе с Данилом гренадер Спицин тут же крикнул: «Слово и дело!» и понесся с доносом к своему подпоручику. Тот арестовал Белоконника, и в результате различных бюрократических церемониалов мужик оказался сначала в Глухове — в Малороссийской коллегии, а потом — в Петербурге, в Тайной канцелярии.

Там постановили допросить крикуна «с пристрастием». Несчастный ни в чем не отпирался: «Молвил я, Данило, такие слова, не ведаючи того, что гренадер про государево здоровье пьет. А мыслил я, что он пьет за какого боярина и называет его императором, а не про государя. Не знал я, Данило, по простоте своей, что его царское величество соизволили зваться императором».

Приговор состоялся через четыре месяца после преступления: «Бить его, Белоконника, батоги нещадно, а по битье освободить, и дать ему на проезд пашпорт…» Отныне алкоголик Данило императора с боярином уже никогда не путал.

Вообще в Украине, как видно из следственных дел, любили поносить государя — причем непременно после кварты горилки. Почти одновременно с делом Белоконника Тайная канцелярия расследовала пьяные речи некоего Лукьяна Нечитайло — тоже «диссидента». Засидевшись допоздна с собутыльниками 27 сентября 1722 года у дьячка церкви Ильи в Глухове, бродячий школяр Нечитайло изложил присутствующим свою заповедную мечту — или жениться, или постричься в монахи, после чего, как сказано в деле, «избранил его величество». Чем так мешал царь Нечитайло жениться, неизвестно, но доносчики нашлись и тут. Неудавшийся монах-жених покаялся с первого допроса, не дожидаясь пытки. Тем не менее приговор был суров — тридцать ударов кнутом, вырезание ноздрей и вечная каторга.