Господин следователь. Книга десятая (СИ) - Шалашов Евгений Васильевич

А мне надо с Иваном Андреевичем важный вопрос обсудить. Нет, он касается не будущего Череповца, не железной дороги, но для меня он куда важнее. Узнать — не собирается ли господин Милютин в ближайшее время съездить в Санкт-Петербург? А если не сам, так возможно, туда едет кто-то из его хороших знакомых или приказчиков?

Мне же нужно до января отправить в столицу Аньку. Она, разумеется, хорохорится — дескать, сама доеду, карета довезет. Ага, как же. Чтобы я ее отправил одну? Пятнадцать лет девке, три дня и три ночи, мало ли что. Возможно, она одна и доедет, но я за это время с ума сойду.

Милютин или кто-то из его доверенных лиц — идеальный вариант. А нет — так придется мне брать отпуск и самому с ней ехать, либо попросить Абрютина, чтобы тот откомандировал кого-нибудь из городовых, кто посерьезнее и постарше. И того, кому я доверю свою сестренку. Савушкину, скажем, или Ухтомскому. Дорогу и все расходы, включая командировочные, понятное дело, я оплачу, Василий мне не откажет (да и Верочка словечко замолвит), но для него — человека честного, отдавать подчиненного в распоряжении посторонней барышне — нарушение дисциплины.

С Петром Порфильевичем, разумеется, я распрощался за руку. И ритуал соблюли — он мне козырнул, и я ему отдал честь. И оба довольны. Он — потому что с ним ручкается цельный коллежский асессор и кавалер, а я, потому что пожимаю руку ветерану Крымской войны. Заметил, кстати, что глядя на меня и прочие судейские стали пожимать руку нашему служителю, а раньше только кивали.

— Мальчишка за углом стоит, наверняка вас дожидается, — сообщил мне служитель, кивая в сторону Крестовской улицы.

— Меня?

— Так все остальные-то уже по домам разошлись, даже Его Превосходительство, только вы и остались, — пояснил ветеран. Предложил: — Может, мне с вами пройтись? Мало ли что…

— Так что мне мальчишка сделает? — удивился я. Отмахнувшись, сказал: — Предупрежден, значит вооружен. А вообще — спасибо.

Не первый случай, когда Петр Порфильевич предупреждает о визитерах, не решающихся войти. А мальчишка… Нет, на самом-то деле любой мальчишка способен на многое — нож в спину или удар дубинкой по голове никто не отменял, но я теперь знаю, что меня ждут и буду готов. Конечно же, револьвер я опять не взял, так в мальчишку-то все равно стрелять не смогу.

А за углом… Нет, бояться нечего, свои. Мой рыжий приятель из Александровского технического училища — Лешка Смирнов, который вместе со своим лучшим другом Тохой Чистяковым не раз помогали череповецкой полиции и судебному следователю. А еще — отмутузили реалиста-ябеду, жаловавшегося отцу на мою Аньку.

— Алексей, а вы не меня ли ждете? — поинтересовался я.

— Вас, Иван Александрович, — кивнул тот. — Посоветоваться мне нужно.

Надеюсь, он не собирается просить руку и сердце моей сестренки? Парень неплохой, мне нравится, но не настолько, чтобы за него Аньку отдавать. Учится в Александровском, значит, из технарей, да еще и рыжий! Нет, против рыжих я ничего не имею. У моей Леночки волосы каштановые — почти рыжие, можно сказать, но одно дело барышня, другое — парень. Рыжие лысеют рано, зачем Аньке лысый муж?

Так, чего это я опять не туда? Анька сама себе выберет, а уж кого — лысого, волосатого, как девичье сердце подскажет.

— Алексей, а вы не замерзли? —поинтересовался я.

Парень и на самом деле одет слишком легко для ноября — без шинели, в какой-то короткой куртке, но с «александровцев», в отличие от реалистов, соблюдение форменной одежды в неучебное время не требовали. У них даже инспектора нет, который за учащимися следит.

— Да ничего, я тут живу неподалеку, не замерз, — отмахнулся Алексей.

— Так все мы живем неподалеку, — усмехнулся я и предложил: — Давайте-ка Алексей пройдемся, теплее будет, а заодно и расскажете.

Лешка шмыгнул носом, кивнул.

— Я, вот о чем с вами посоветоваться-то хотел… —начал парнишка. Замолчал, задумался, потом выпалил: — Я тут, дело нехорошее сделал. Согрешил…

— Так Леша, ежели, согрешил, тебе не ко мне, а к батюшке надо, — хмыкнул я, переходя на фамильярный, зато менее официальный тон. В данном случае он подойдет лучше, нежели официоз. — Я тебя только выслушать могу. Даже советовать побоюсь, если грех.

— Был я у батюшки, — мрачно ответил «александровец». — Исповедался я ему —сегодня, после общей молитвы, а отец Василий сказал, что грех мне отпустит, но чтобы я, после исповеди, к вам пошел, и все рассказал, а вы уж сами решите — что со мной делать.

Вот те раз. А я-то думал, что он о чем-то другом желает поговорить. Отец Василий? В Воскресенском соборе такого нет, значит, в Благовещенском.

— Ох, Лешка, — вздохнул я. — Только не говори, что ты деньги у кого-то украл, не поверю.

— А почему не поверите? — удивился рыжий.

— Не похож ты на человека, который ворует. Побить кого-то — это ты можешь.

— А я вот украл.

Так. Явка с повинной. Вести такой разговор на ходу не слишком удобно. Надо бы в кабинет возвращаться, но у меня рабочий день закончился. До дома Милютина пятнадцать минут хода, значит, в запасе еще минут двадцать — двадцать пять, чтобы послушать парнишку. А мы как раз удачно идем мимо кофейного заведения, а там никого нет. Ну да, все кофеманы по домам разбрелись, а заведение закроется в восемь.

— Давай-ка мы с тобой в кофейню зайдем, — решил я. — Присядем в уголочке, чтобы никто нас не слышал, ты все расскажешь.

— Так у меня денег нет.

— Считай, что я нынче тебя угощаю, а ты, когда-нибудь, тоже меня угостишь, — улыбнулся я. — Не обессудь — разговор у нас деловой, поэтому, никаких печений или пирожных. Да и времени у меня мало. Только кофе.

— А можно мне какаву?

Я только кивнул, открывая перед парнем дверь.

Мы с Лешкой уселись. Официант, недовольный появлением запоздавших посетителей уныло принял заказ — кофе и какао с сахаром и ушел. Надеюсь, уложусь в двадцать минут? Так, а у меня у самого-то деньги есть? Я же Федышенскому все из карманов выскреб. А, серебро осталось, значит, хватит. Михаил Терентьевич, как чувствовал, оставляя мне мелочь.

А парень-то замерз. Пока на улице были — не так заметно, а сейчас — вон, растирает руки, а из носа течет.

С некоторых пор таскаю с собой два носовых платка. Иной раз задействую только один, но иной раз и второй. Вот, как сейчас. Отдал Лешке, а тот, старательно прочистив нос, решил вернуть мне платок.

— Не надо, — усмехнулся я. Вот только чужих соплей мне не хватало. — Рассказывай. Сколько украл — рублей десять? Или двадцать?

Если бы было украдено больше, не исключено, что я бы о том уже знал. А из-за двадцати рублей никто жалобу не понесет. Впрочем, как знать.

— Двадцать. Только, я их не то, чтобы украл… Я их возле трактира нашел, — понурил голову парень.

Не украл, а нашел. Уже хорошо.

— А владельца не пытался сыскать? — поинтересовался я.

Рыжий посмотрел на меня, словно на дурака. Сам-то я, будучи в его возрасте, начал бы отыскивать владельца? Вот уж, чего не знаю, того не знаю. Нет, скорее всего, просто бы прошел мимо. С детства вбито, что чужое лучше не трогать, а то, что валяется — оно не твое. Но и в полицию не пошел бы сдавать — знаю, что там вопросами замучают.

— Ясно, — хмыкнул я, вытаскивая часы. Еще десять минут у меня есть. Вот, как раз и кофе с какавой несут.

Кивнул официанту, вытаскивая серебряные гривенники — пять штук. Тут и за наши напитки, и чаевые. Лучше я сразу рассчитаюсь. Подождав, пока повеселевший «бариста» (чаевых положено пять копеек с заказа, а тут гривенник) заберет деньги и отойдет, спросил:

— А с чего ты покаяться решил? Совесть замучила?

Алексей притих, громко хлюпая какао. Выдув половину стакана, сказал:

— Федька Полоскин видел, что я деньги нашел.

— Федька тебя видел, и что? Требует, чтобы ты деньги в полицию отнес?

— Нет, он половину потребовал. Мол — отдавай мою долю, иначе инспектору скажу. А у нас за кражу сразу из училища выгоняют. Я говорю — какая ж это кража, а он мне — раз чужое взял, значит, кража.