Исповедь добровольного импотента - Юрий Медведь

21.00 — Петроградская сторона.

Я человек пропащий. Сегодня мне исполнилось тридцать три года, а у меня еще ни одна проблема не решена. А ведь жизнь, в сущности, просто устроена: есть проблемы — плохо; нет проблем — хорошо. Хочешь жить хорошо — решай проблемы!

Но у меня проблемы не решаются. Они у меня скапливаются. Я архивариус проблем. Все проблемы, которые могут возникнуть у человека за тридцать три года жизни, все они при мне.

— Как?! — возмущаются близкие подруги моей мамы. — Ему уже тридцать три?! Кошмар! Возраст Христа! Пора бы и честь знать!

«Пора, брат, пора! — подпевал я своим раздумьям, спускаясь в метро. — Пора прекращать пялиться на этот мир сквозь радужные линзы чудо-калейдоскопа со сладким названием Иллюзия. Пришла пора взглянуть на него воочию, увидеть его таким, какой он есть, что называется, в натуре и наконец узреть Истину. А узрев, признать: жизнь — есть острие Борьбы! И значит, нет в ней места праздному непротивлению, восторженной незащищенности и непредприимчивой созерцательности. Нет и быть не может. А значит и быть не должно. Господи! На что я покусился? На незыблемость. На неприложность. Ведь что я есть? Я продукт этой самой незыблемости и неприложности. Я трофей той отчаянной и вечной схватки, на которой и зиждется вся эта незыблемость и неприложность. 1 000 000 сперматозоидов сражались за обладание одной-единственной яйцеклеткой, и 999 999 погибли, чтобы я зародился. А я? Зародился, вызрел и покусился? — Глупо. — Признаю, Господи: жизнь — острие Борьбы! Ну, а коли признал — какие проблемы?! Долой безволие и малодушие! Ваше слово — целеустремленность и решительность! Время собирать камни, или, в конце-то концов, один большой булыжник на шею и концы в воду! Все, хватит! Надоело! Завтра начинаю Новую Жизнь!»

Воодушевленный мощным приливом решительности, я зашел в вагон, сел и закрыл глаза. Перед моим взором предстала принципиальная схема моей Новой Жизни, основанная на ратном труде и скрепленная яркими победами.

Я торжествовал.

Самые застарелые проблемы, приводившие меня в ужас своей незыблемостью, теперь низвергались со своих постаментов одна за другой, открывая моим душевным силам животворный простор.

Но не успел я насладиться перспективой, как рядом со мной кто-то грузно сел.

Я открыл глаза (зачем?!) — это была пожилая женщина: черное пальто с норковым воротником и такого же меха берет. Из косметики — только слегка подкрашенные губы и едва уловимый аромат духов.

Женщина поставила себе на колени небольшую дамскую сумочку, осторожно расстегнула молнию и, озираясь по сторонам, запустила в ее недра кисти рук.

«Сейчас вытянет бомбу и прощай «Новая Жизнь», — неожиданно прозвучала в моей голове фраза в тональности горького пессимизма. Я поспешил закрыть глаза и попытался вернуться к прежнему ходу мыслей. Но слух уловил близкое шуршание. «Полиэтилен», — определил я по тембру звука и невольно открыл глаза.

Женщина замерла на мгновение, затем вытянула из сумочки правую руку и, скрывая что-то в кулаке, поднесла его к губам. Губы шевельнулись, и «что-то» перекочевало женщине в рот. «Плохо, что ли? — предположил я. — Приняла таблетку?»

Тем временем женщина снова запустила руку в сумочку — шорох… и все повторилось заново. Скоро я понял: она просто ест! Вернее, не просто, а судорожно и зло.

«Что же это она там такое поглощает, что ее так лихорадит?» — мучился я догадками, но разглядеть продукт никак не удавалось. Женщина виртуозно конспирировалась. Тогда я попробовал принюхаться.

«Может быть, по запаху распознаю».

Увы, запах не улавливался.

«Неужели она голодает и у нее в сумочке какой-нибудь не публичного вида огрызок?» — размышлял я, косясь в ее сторону, и вдруг увидел то, что она ела. Это был банан! Фрукт уже довольно банальный на нашем рынке, но, судя по шкурке, внушительных размеров и абсолютно спелый. Оказывается, она в сумочке сдирала с него кожуру, отщипывала мякоть и, скрывая от глаз попутчиков, поедала!

«Зачем же она так себя мучает?! — поразился я. — Что мешает ей скушать его откровенно? Ведь наверняка же она хотела сначала осмотреть свой банан, ощупать его, почувствовать вес. Потом потихоньку очистить наполовину, чтобы он стал похож на распустившуюся лилию; некоторое время понаслаждаться специфическим запахом, исходящим от обнаженного плода; и только тогда, помаленьку откусывая, не спеша жевать и с удовольствием глотать… А вместо этого, что мы видим?! Она впопыхах, вся перепачкавшись, проглотила только ей одной принадлежавший фрукт и сейчас обыскалась платка, вспотела вся и заметно нервничает. Возникают вопросы: ради чего? Чтобы показаться скромной? Соблюсти такт? А может быть, она боится сглаза? Инфекционных бактерий? Или хуже — у нее в доме объявился обжора-внучок, который перетянул на себя всю любовь-заботу родных и близких, все лучшее для него и только для него, и ей, бедной старушке, просто не отважиться в кругу семьи лишить всеобщего любимца порции, какого-нибудь…. Ж-витамина! А что если она этот банан отроду не ела?! А ведь смерть-то не за горами! Эх!..»

И тут я зажмурился от ослепительной ясности нахлынувшего на меня обобщения. Женщина, бананы, внучок, витамины — все частное отступило. Мироустройство во всей своей полноте предстало предо мной.

«О, да! Мир прекрасен! Но вот устроен он погано. Ведь, что получается: ты смотришь на мир — и ты ошеломлен его дарами. Ты жаждешь пресыщения! Но стоит только лишь потянуться к первому плоду, как тут же коварное устройство явит перед тобой легионы преград и препятствий, помех и препон, загвоздок и закавык. Потыкаешься-потыкаешься, намыкаешься и плюнешь: «Да пропади оно все пропадом!» Ну а если сдюжишь и, как водится, пройдя сквозь огонь, воду и медные трубы, все же урвешь заветный плод, то уж какой там аппетит?! Смотришь на обагренный кровью трофей — и блевать хочется. О каком же счастье можно мечтать при таком раскладе?!»

Знакомое, щемящее чувство безысходности всколыхнулось и стало подниматься с неглубоких недр моей души к жалкому сердцу.

Давно, с шестнадцати лет поселилась во мне эта гадость.

Тогда, холодной осенью 1981 года, я, поругавшись с родителями, ушел из дома, чтобы учиться в музыкальном училище на отделении духовых инструментов. Отец доходил до неистовства, доказывая мне, что для занятия музыкой нужен Дар Божий, а у меня нет даже приличного музыкального слуха. Но разве мог я внять его мудрствованиям, когда мое не отягощенное ни опытом, ни приличным образованием воображение рисовало мне те великие моменты душевного экстаза, которые я переживал сам, слушая музыку, и которые жаждал вызывать в моей будущей публике.

Трудился я упорно. Дул со всей мощью, присущей моим легким. Падал в обморок, поднимался и дул. Дул, когда шла носом кровь. Дул, когда все шли пить «Лучистое». Много дул… Но даже не достиг успехов бедняги Сальери — Музыка не поддавалась только лишь мозолям и поту. Музыка требовала большего — прописки Бога. И тогда я рискнул обратиться к Вседержащему непосредственно.

Как-то в журнале «Вокруг Света» мне попалась статейка, в которой описывался удивительный случай:

Австралийского фермера поразила молния. И фермер не только не умер, а наоборот — переродился! Отныне любое наблюдаемое им внешнее событие, или малейшее движение его души, или даже сам ход мыслей все теперь преломлялось в нем и представало в грандиозных музыкальных образах. Фермер стал их записывать, и мир обрел музыкального гения! Конечно, читал я и о других, совсем не привлекательных последствиях грозного атмосферного явления, но положение мое было безвыходное и мне ничего не оставалось делать, как только поджидать грозу.

И вот наконец средь бела дня горизонт почернел, разбух и стал стремительно надвигаться. Я влил в себя бутылку «Лучистого» и вышел на обрыв самой короткой в мире речки с самым нелепым названием — Мородынка. После неистовых порывов горячего ветра… Началось!

Я стоял на краю, доступный и уязвимый. Но юркие молнии шныряли по черному небосклону, совершенно не обращая внимания на мою преклоненную голову. Громовые раскаты сотрясали подо мной почву. Колючий дождь хлестал по щекам. Я рухнул на колени и, обливаясь слезами, просил Всевышнего о снисхождении, требовал справедливости, угрожал, что если он не смилуется и не озарит меня, я брошусь с обрыва в самую вонючую в мире Мородынку вниз головой и пойду ко дну без всякого покаяния…

Но, видно, шелест ливня и взрывы грома поглощали мои стенания, не допуская их до Божьего уха.

Обессилев, я уснул, так и не дождавшись ответа.

А на утро в пелене похмельной тоски я ощутил тяжелое, неумолимое присутствие Безысходности. С тех пор это чувство всегда со мной, и по сей день из меня так ничего и не получилось.

Резкое торможение поезда прервало мои размышления. Вагон остановился, женщина поднялась, двери распахнулись, и она вышла. Я смотрел ей вслед с чувством неприязни. Своим жалким поведением эта неудачница пробудила во мне темные силы, которые пошатнули мою уверенность в завтрашнем дне. А завтрашний день был особенно важен для меня. Потому что он должен был стать первым днем моей Новой жизни! Моей Надежды!