Традиции & авангард. Выпуск № 3 - Коллектив авторов

– Да ла-адно, всегда рады тебе, конечно. Смотри только, чтоб не выгнали. На репетиторов сколько денег ведь ушло, помнишь?

Настя вздохнула, ответила «ладно» и вышла из кухни. Ей было досадно за отца, который боится всего мира, потому что боится мать, – так она это видела. И злоба, и жалость к нему сплетались в ней в одно целое. Злоба за слабость отца, за перелом, без которого она его и не знала. А жалость за то, что будут хоронить его когда-то и тогда всем вдруг станет видно это уродство. Но поздно уже что-то менять, да и возможно ли было раньше?

Настя вернулась в комнату. Мамин плющ раздражал глаза. Будто оберег от чужих, а именно от неё, дочери, прогонял Настю прочь из комнаты. И тут же неврущее сердце дрогнуло внутри: никого роднее, чем Саша, у неё нет. Тёплого, простого и главное – любящего. «Я прогуляться», – сказала она родителям. «Пусть проводит до дома, а то темно уже», – вслед крикнула мама, догадавшись, куда направилась дочь.

Открыла дверь Анна Петровна, тётя Саши, удивлённая и, видно, не готовая к гостям. Слова «О, Настенька, проходи» были сказаны почему-то слегка испуганно, и Настя уже пожалела, что пришла.

Саша подбежал тут же, шагнул в подъезд и встал как вкопанный. Нет, всё-таки не зря – ёкнуло у Насти внутри.

Он молчал. Недовольство вновь начало нарастать в ней.

– Я ухожу.

– Прости, прости, – осторожно подошёл он ближе, обнял и стал гладить рукой по спине, целуя шею и лицо. У Насти затряслись губы. – Хочешь, домой зайдём?

Она нахмурилась и покачала головой. Несколько минут стояли обнявшись. Затем потихоньку, слово за слово, дошли до болевой точки.

– Всё, звоню сейчас этой козе. – И действительно, Саша достал мобильник из кармана трико и начал звонить.

– Алло, – услышала Настя Юлечкины слова по громкой связи.

– Юля, скажи, что было тем вечером в кафе? – Голос Саши дрожал, он боялся её. – Кроме того, что мы танцевали? Говори!

Ещё не услышав ответ, по этой дрожи Настя поняла – Саша её, полностью.

– Чего-о? Чё ты несёшь? – спрашивала Юлечка, пытаясь быть грубой и нервно посмеиваясь.

Саша начал материться.

– Не кричи на меня! Я и не стала бы с тобой! – взвизгнула она и бросила трубку.

2

После этой ссоры, которая только сблизила их, уже не представлялось возможным жить в разных городах. И Саша переехал в Питер, поселившись у Насти в общежитии. С комендантом договорились на шесть тысяч рублей в месяц – в три раза дешевле, чем съёмная квартира. Тут он сразу поступил на заочное отделение в малоизвестный технический институт – Настя настояла; дома он, конечно, успел окончить техникум, но, пощёлкав объявления в хэдхантере, они поняли, что для работы в Питере вуз рано или поздно заканчивать придётся.

Сашу сложно было назвать глупым или умным, простым или сложным. Но ни разу по-мюнхгаузеновски он не пробовал вытащить себя из болота за волосы: не хватало то ли воли, то ли уверенности. До шести лет он жил в деревне, неподалеку от Настиного города, с матерью и отцом. А потом случилось несчастье: родители погибли в аварии. Сашу забрала к себе сестра покойной матери, его тётя, Анна Петровна, живущая в городе и воспитывающая уже своих дочку и сына, почти ровесников Саши.

Анна Петровна гордилась тем, что вырастила троих детей не наркоманами и не убийцами. Также дала каждому образование: дочь получила высшее, мальчики – среднее профессиональное. Ни одного упрёка она племяннику не высказала, но Саша чувствовал на себе этот долг, бессознательно, не задумываясь о нем. Дядину машину почти всегда чинил он, а не брат Коля; ездил с поручениями чаще тоже он, и с заданиями обращались в первую очередь к нему. Саша и вырос работящим, безответным, вечно кому-то чего-то должным и всем помогающим.

Но тяжёлое детство не сделало его сильным и выносливым, наоборот. И вот, переехав в Питер, Саша уже больше трёх месяцев не мог найти работу – большой город съедал его. Он чувствовал себя здесь никем. Целыми днями проводил время в интернете за поиском запчастей для своей «девятки», а заодно и для системного блока от компьютера, который, по его мнению, дешевле было собрать, чем купить новый. На тех двух собеседованиях, которые он посетил, ему казалось, что на него даже смотрели презрительно. А он глупо улыбался им и ненавидел себя за это. Накопления иссякали, на работу не брали, а тут ещё брат с женой приехали в Питер отметить годовщину своей свадьбы и в гости вечером придут… Денег, понятно, станет ещё меньше. Но внутри что-то щекотало в предчувствии веселья, музыки и алкоголя. И не мог он сегодня думать о работе – настолько солнечное было настроение, впервые, может, за все эти три месяца. Так же, как и не мог он сказать Насте про клуб заранее, рассчитывая, что под напором Коли с Катей она сдастся и отпустит его как-то легче.

Настя вернулась из университета и, переодевшись, тут же принялась мыть купленные по дороге фрукты, тщательно натирая их с мылом и подолгу споласкивая. Между делом задала Саше ожидаемый рядовой вопрос про успехи и получила ожидаемый ответ, что всё глухо.

– Ну, Саша, за всё это время ты только на четыре собеседования ходил.

– А я-то чё сделаю, чё ты от меня хочешь-то? Я, что ли, себя нанимаю? – Саша понимал, что он как раз таки причем, но не хотел с этим мириться.

– Вот ты меня не слушаешь, – пересыпая с доски на тарелку разрезанные на куски яблоки, спокойно, но вкрадчиво продолжала она, – отправляй своё резюме сам, не жди, что тебя кто-то найдёт на сайте.

– Да понял, понял, – сказал Саша, внутренне подчиняясь её словам.

– Я вот сейчас сходила в магазин, и почти тысяча ушла, – повернулась Настя в его сторону, – на карточке пять, а до стипендии еще две недели.

– У меня пятнадцать где-то на карточке осталось, – сказал Саша, прибавив к имеющимся три тысячи.

– Нам ненадолго хватит этого. Скажи Коле, пусть по пути в магазин зайдут и купят к чаю сами!

Настя вытащила из холодильника козинаки, причитая вслух и зная, что Саша ни в жизнь не позвонит и не попросит брата что-нибудь купить.

Подъехали Коля с женой. Настя спустилась вниз, чтобы провести их через коменданта. Катя, рыжеватая, угловатая от природы девушка, задиристо и лукаво улыбнулась, затем слегка чмокнула Настину щеку. От завитых, гладко убранных волос пахло дешёвым лаком. Настя посмотрела на её туфли: сиреневые на шпильке – для апрельской погоды