Тайна наложницы - Шахразада

– Входи же, удачливый Мореход! Раздели с нами наслаждение от сладкого шербета.

Синдбад коротко кивнул и опустился на подушки.

– Нас радует твое спокойствие, Синдбад, – проговорил халиф. – Ты знаешь, что сейчас, следуя нашей воле, должен будешь надолго распрощаться с семьей и домом. Однако ты невозмутим. Отчего так?

– Ибо я знаю, о мой халиф, что есть истинные ценности для любого человека. И еще оттого, что моя прекрасная супруга Лейла уверила меня, что твое поручение будет не столь опасным, как кажется на первый взгляд.

– Ну что ж, мудрый купец. Тогда выслушай же наше не столь опасное поручение. И приступай к его осуществлению так, будто от этого зависит сама твоя жизнь. Знай же: в далеких восходных землях, во владениях магараджи Райджива, видели тигра, белого, как снега высоких вершин. Аллах этой ночью позволил нам узнать, что наше желание иметь такого диковинного зверя можешь выполнить только ты. Путь будет нелегким, а возвращение – нескорым. Сможешь ты доставить в наши покои это необыкновенное существо?

– Да, мой повелитель, – Синдбад спокойно поклонился новой прихоти своего господина. – Я привезу тебе это диковинное существо.

По пути к выходу из дворца купца нагнал мудрый Абу-Аллам.

– Через два дня в страну магараджи Райджива отправляется караван. Присоединись к нему. Дары всесильному магарадже я пришлю вечером. Помни: индийского владыку не интересуют драгоценности, ему наскучило золото, его не пленяют юные девы. Только тайны могут заставить его радостно улыбнуться. Только рассказы о необыкновенных приключениях могут стать платой за то, чем он владеет.

Синдбад кивнул.

– О да, мудрейший. Я замечал не единожды, что богатым уже нет дела до презренного металла, как они называют золото. Что лишь неведомым обеспокоены их души, лишь тайн жаждут они. И сие вполне объяснимо, ибо каждого манит к себе то, чего у него недостает. Жди же нашего возвращения, мудрый визирь.

Визирь ответил поклоном на поклон Синдбада, подумав, что не он, а халиф будет ждать нетерпеливо возвращения каравана, послав наблюдателя за городскую стену. Однако халиф погрузился в ежедневные заботы, теперь уже почти не уединяясь в тайных покоях. Душа его, должно быть, более не просила тишины и темноты. Быть может, беседы в диване, встречи посольств, распоряжения, по мудрости не имеющие себе равных, врачевали ее куда лучше, чем беспрестанное возвращение к воспоминаниям о том, что никогда не повторится.

Сие, однако, было лишь предположение визиря, подкрепленное немногочисленными с недавних пор наблюдениями. Истекло почти два месяца, и мальчишка-посыльный, и в самом деле отправленный главою стражников наблюдать за прибытием караванов, прибежал с известием, что возвращается Синдбад-Мореход, удачливый купец и странник.

И вот наконец в воротах дворцового сада показался сам купец. За ним шествовали нубийцы – верная охрана халифа. Четверо суровых мамлюков, должно быть, в глубине души негодуя на поручение, которое, на их взгляд, унижало, внесли на плечах клетку с драгоценным зверем.

Прекрасная тигрица, белая как снег, с яркими черными полосами, осмотрела всех, кто собрался у клетки. Она несколько раз широко зевнула, показав ряд страшных клыков, и заворчала. Так мог бы рычать любой зверь, однако визирю показалось, что она пытается понять, кто перед ней, и кинется с презрением именно на глупца, испугавшегося ее клыков и когтей.

Халиф был доволен. Говоря точнее, халиф не верил своему счастью. Он ходил вокруг клетки, разглядывал драгоценный дар магараджи и не мог найти слов для выражения своего восторга. Улыбался и всеведущий визирь, ибо он был доволен тем, что Синдбад воротился без ущерба и с успехом.

– Скажи мне, Синдбад, а она дикая? – О, сейчас голос халифа был голосом самого обычного мальчишки, которому разрешили погладить строптивую соседскую кошку. – Ее обязательно держать в клетке?

– Не ведаю, мой повелитель. – Синдбад пожал плечами.

Визирю показалось, что купец знает куда больше, чем говорит. Однако Абу-Аллам решил пока оставить свои подозрения при себе. Быть может, он несправедлив к Синдбаду и пытается найти врагов даже среди верных друзей.

– Давай попробуем, – продолжил тем временем Мореход. – За весь путь моя пленница ни разу не повела себя, как дикое животное. Наверное, у магараджи были замечательные дрессировщики.

Он подошел к клетке и что-то вполголоса сказал. Визирь насторожился, но промолчал и на этот раз. Тигрица, не мигая, несколько мгновений смотрела на Синдбада, а потом лизнула его руку.

– Аллах всесильный, да она совсем ручная… – прошептал халиф.

Синдбад открыл замок и распахнул дверцу. Медленным царственным шагом красавица тигрица покинула тесную клетку. Она вышла и, остановившись, стала осматриваться.

– Синдбад, а нам можно к ней подойти?

Тот взял халифа за руку и, пробормотав про себя «да хранит меня Аллах милосердный», подвел его к тигрице. Она повела себя, как котенок: боднула его, лобастой головой поддев руку.

– Повелитель, она просит, чтобы ты почесал ее…

Халиф несколько раз робко провел рукой по голове своей пленницы. Басовитое урчание, раздавшееся в ответ, лучше любых слов показало, что тигрица признала своего нового повелителя.

Вот так Синдбад-Мореход исполнил еще одно поручение владыки Багдада.

Прошел год, даровав каждому из правоверных и радости, и горести. На год стали старше жители прекрасного Багдада, на год взрослее их дети. Не задело время лишь халифа багдадского Гарун-аль-Рашида. Теперь повелитель страны куда реже уединялся, предпочитая, как обычный человек, вымещать свое дурное настроение на нерадивых подданных. По секрету следует признать, что для этого у него всегда был не один повод.

Исчез, отягощенный секретным поручением, визирь Абу-Аллам. Тайны уже не так манили к себе халифа, почти излечившегося от душевной боли. Даже Ананке, судьба, не тревожила Гарун-аль-Рашида своим бестелесным появлением. Мир менялся.

Как-то на закате Гарун наконец смог распахнуть дверь в покои, которые некогда отвел для своей будущей жены. Здесь все было, как прежде: плотные занавеси на окнах, задернутые, дабы не дать выцвести покрывалам и коврам, притирания и душистые мази во флаконах у драгоценного венецианского зеркала. Целая стопка книг, ибо она, его Джамиля, была подлинной книжницей, и потому томик в толстой коже мог порадовать ее не меньше, чем драгоценная брошь или подвеска.

Все осталось таким же, как было тогда. Лишь тонкий слой пыли покрывал столики и кушетки, книги и зеркало, шкатулки и флаконы.

– О, моя далекая мечта, – едва слышно проговорил Гарун, надеясь, что Джамиля, где бы они ни была сейчас, все же расслышит его голос. – Чувствую, что приходит пора нам прощаться. Ты всегда была моей единственной… Ты была моей мечтой. Ты осталась ею и сейчас. Однако жизнь берет свое. Думаю, вскоре я запечатаю твои покои навсегда, как навсегда заточу в своем сердце дни, когда ты была со мной. И да поможет мне в этом Аллах всесильный и всевидящий!

Гарун, конечно, не рассчитывал услышать ответ. Он присел на кушетку, покрытую пятнистой барсовой шкурой, и взял в руки томик стихов. О нет, это он думал, что стихи, ибо обложка гласила «Эликсир любви». Так, воистину, могли называться только стихи.

Однако строки на тщательно выделанном пергаменте слагались в легенды, более чем сухо повествующие о волшебном напитке, который дарует пригубившему его радость видеть все богатство жизни, не бояться ее изъянов и с радостью встречать каждый новый день. Ибо любовь к жизни куда более всеобъемлюща, чем любовь к женщине или мужчине. Именно любовь ко всему миру, к каждому дню и часу ведет по жизни того, кто находит в себе силы наслаждаться каждым мигом существования.

Чем больше читал халиф, тем более странное чувство овладевало им. Он вдруг понял, что, имея гарем, не имеет любимой, имея власть, не управляет ничем, даже самим собой. Что, внешне похожий на любого из живущих под этим небом, внутри он подобен камню, ибо душа его стала шкатулкой-хранительницей боли. И годы, что прошли, лишь сделали прочнее замок на этой шкатулке.

– Вот потому я и не старюсь… – пробормотал халиф. – Ибо не живу, а лишь, подобно марионетке, изображаю жизнь…

«Ты прав, мудрый правитель, – согласилась с ним давно уже молчавшая Ананке, – лишь сейчас ты пробуждаешься к подлинной жизни. И эликсир, о котором только что узнал, тебе более чем необходим! Решись же ступить на пыльные дороги собственного царства, пройди туда, где рождается эликсир, пригуби его… Иначе твоя судьба отвернется от тебя, забрав последнее – твое «я», твой могучий, хоть и дремлющий под покрывалом боли разум… Пришла пора!»