Необратимость - Челли Сент-Клер

— Я буду твоим помощником, — объявила она, повиснув на коленях на перекладине. — У меня даже может быть прозвище. Какое, как ты думаешь?

— Мне не нужен помощник. Ты, наверное, описаешься при первом же взгляде на Джокера.

— Нет, не описаюсь. Я могу быть храброй, как ты. О, я знаю! — Она указала на гнездо, устроенное в ветвях осины. — Я могу быть синей птицей.

— Никто не боится синей птицы. — Я потянула за одну из косичек, свисающих вниз. — Кроме того, это имя уже занято.

Я проводил свои выходные, сидя на полу в местном магазине комиксов и читая. Я знал об этом.

— Почему? Если никто их не боится?

— Потому что… ты заноза в заднице. Вот почему.

На следующий день, когда она пошла в школу, она попросила свою учительницу в первом классе помочь ей придумать имя, вдохновленное птицами, и когда она вернулась, то объявила себя Голубой жемчужиной.

Конечно, мне это показалось смешным.

— После этого она несколько лет ходила за мной по пятам. Боялась, что упустит возможность помочь мне совершить что-то героическое. — Объективно говоря, мои кулаки имели склонность встревать в неприятности, но в воображении Сары я боролся за справедливость. Защищал беззащитных.

— Это самая милая вещь, которую я когда-либо слышала.

— В то время я так не думал.

— Звучит как типичные отношения старшего брата и младшей сестры.

Это было не так.

По правде говоря, у меня были очень сложные чувства к младшей сестре. Когда мы росли, к ней относились как к принцессе, как будто она была единственной, кто излучал весь свет и надежду в мире, в то время как я родился с тенью, окружавшей меня. От которой я никогда не мог избавиться.

Я хотел возненавидеть Сару за то, что она собой представляла.

И я пытался.

Но в конце концов в ней действительно было все то, что видели в ней родители, и, прислонившись спиной к спине, устремив взгляд на кровать, где она спала какое-то время, я позволил ее сущности ожить в моих словах.

Я возвращал ее к жизни, хотя бы в воспоминаниях.

— Когда я заканчивал школу и размышлял, какую карьеру выбрать, моя мать посмотрела мне прямо в глаза и сказала, что мне не стоит беспокоиться, потому что я все равно закончу свою жизнь в тюрьме.

— Как она могла сказать такое собственному ребенку?

— У нее были свои причины. — Моя мать была сложным человеком. Она была сломлена.

Думаю, когда-то она была полна надежд, но, когда жизнь подвела ее, она ожесточилась. К сожалению, я символизировал начало этого.

— Как бы то ни было, именно Сара нашла меня и сказала, что, по ее мнению, у меня другая судьба. Что я должен спасать людей.

Она верила в меня так сильно, что это стало казаться… возможным.

Ее мечты дарили мне проблеск света в конце туннеля — достаточно, чтобы не сдаваться. Я поступил в полицейскую академию благодаря сестре и ее дерзким мечтам, но это тайна, которую я храню по нескольким причинам.

На самом деле, теперь это неважно. Это была другая жизнь.

Теперь я пленник, как Эверли. Как Сара.

Наши жизни, сплетенные воедино двумя камерами. Лишенные света. Обреченные на один и тот же конец.

— Хорошо. — В голосе Эверли звучит та же твердая убежденность, что и у моей сестры. — Потому что ты чего-то стоишь. Ты стоишь гораздо большего, чем думаешь.

— Да. — Я улыбаюсь. — Вы двое во многом похожи.

Она размышляет над этим несколько минут, а ее неизбежный вопрос таится в тени.

— Почему твоя мать была так жестока с тобой? Какое у нее могло быть оправдание?

— Это из-за того, каким образом я появился на свет, — говорю я ей, поскольку больше нет причин скрывать. — Я был постоянным, непреходящим символом всего, что шло не так.

— Это как-то связано с твоим отцом?

— Это имело к нему самое непосредственное отношение. — Валун продолжает катиться. Набирает скорость. Срывается с обрыва.

— Он был плохим человеком?

— Он был насильником, Эверли.

Тишина.

Секунды за секундами пустого воздуха.

И наконец:

— Айзек… Я не знаю, что…

— Что есть, то есть, Пчелка. Ты не должна ничего говорить. — Что можно сказать о человеке, который посвятил свою жизнь насилию? Который получал от этого удовольствие.

— Ты знал его?

— Только по имени. Судебные отчеты. Обвинительные приговоры. Он покончил с собой в тюрьме, отбывая наказание по тридцати пунктам обвинения в сексуальном насилии. Несомненно, жертв было больше, но это все, что они смогли доказать. — Я не говорю ей, что он был так печально известен, что, если бы я назвал его имя, она бы, скорее всего, его вспомнила. Я отказываюсь наделять властью это имя.

Я всегда представлял себе, что он отбывает вечное наказание, поедаемый личинками в адских ямах.

Его наследие должно уйти вместе с ним.

Когда я смотрю на цепь, приковывающую меня к полу, от меня не ускользает сходство с моими чувствами к человеку, который заставил меня прийти в этот мир. С той стороны стены нет ответа, да я его и не жду.

Я бы предпочел, чтобы его не было.

Мои ладони мокрые, затылок липкий. Но плитка холодная, даже сквозь джинсы. В этом месте всегда чертовски холодно, так что я не думаю, что дело в температуре воздуха. Скорее…

Черт, мне бы не помешала сигарета.

Впервые я произнес все это вслух. Таннер выяснил это, покопавшись, как это делают детективы, но, кроме краткого подтверждения, что ублюдок мертв, он оставил эту тему в покое.

Кроме него, были моя мать, отчим — который относился ко мне равнодушно, пока я не создавал проблем для семьи, — и Сара.

Теперь, когда я рассказал об этом, я чувствую… пустоту. Такую же, как в этой комнате.

— Поначалу я даже не знал, кто он такой, пока мама не сочла нужным объяснить, что со мной не так.

— Это ужасно. Ни один ребенок не должен проходить через это.

— Не должен. Но такова жизнь. Это игра в кости, и некоторым людям выпадают дерьмовые карты.

День, когда до меня наконец дошло, запечатлелся в моей памяти так, будто это случилось вчера. Меня впервые отстранили от занятий в школе за драку, и моя мать была в ярости. В отместку она дала мне понять, как сильно я разрушил ее жизнь. Какой ошибкой я был.

Раньше, когда я спрашивал о своем отце, она уклонялась от ответа.

Но не в тот день.

В тот день она привела меня в свою комнату, открыла самый