Скопин-Шуйский - Наталья Петрова

Вкусив хлеба с сыром и посидев с гостями, жених и невеста отправились в церковь на венчание. Царь следовал верхом: «и сел государь на аргамак, а государыня в сани у десницы Грановитыя палаты». Перед царицей в санях сидели четыре свахи, среди них — молодая жена Скопина Александра. Впереди свадебного поезда перед государем «свечники» торжественно несли свечи, «каравайники» — караваи, восемь одетых в золотые кожухи стольников и стряпчих — фонари.

Венчали молодых в Успенском соборе. После совершения таинства весь свадебный поезд таким же порядком возвратился обратно. «А как государь от венчания пришел в сенник, и быв с царицею у постели, пришол в Золотую палату, и стол был в Золотой палате, а у царицы был особной стол». Нужно заметить, что на свадебных торжествах большое значение придавалось порядку мест за столами во время пира. Здесь каждый занимал место не по знатности рода — местничать на царской свадьбе запрещалось, рискнувший возбудить спор сурово наказывался, — а по свадебному чину. Скопины-Шуйские занимали самые почетные места на царской свадьбе.

Второй день свадебных торжеств начинался с омовения — государь и государыня ходили «в мыленку». И здесь в числе первых были Скопины: «А государыню под руки держали болшие свахи: князя Михайлова княгиня Васильевича Шуйского княгиня Олександра да князя Микитина княгиня Хованского». Остальные свахи шествовали рядом с молодой, одна из них несла на особом блюде кику — головной убор, который носили замужние женщины. В этот день молодоженам преподносили подарки: тесть — зятю, свекор или сам жених — невесте, одаривали дорогими тканями и вышитыми платками и всех остальных участников свадебного торжества.

На второй день снова пировали в Золотой палате; государь и государыня сидели уже за одним столом, играли музыканты «в трубы и по накрам» (литаврам). На третий день свадьбы до и после застолья в Золотой палате «были потехи». Кроме больших «столов» в течение всей следующей за венчанием недели на царской свадьбе проходило еще множество застолий и обедов: «княжой» стол, «княгинин», обед патриарха у царя. Словом, уложиться в предписанные «Домостроем» три дня царская свадьба никак не могла: как верно заметил А. С. Пушкин, «не скоро ели предки наши».

Однако далеко не все разделяли радость царя, даже среди его близких родственников. Современники обратили внимание на отсутствие Дмитрия Шуйского среди гостей на свадьбе[297]. По слухам, он открыто упрекал царя в несвоевременной женитьбе: «Ты здесь веселишься, а невинная кровь льется»[298]. Подобное нелицеприятное для царя осуждение его поведения не кем-нибудь, а родным братом могло привести к охлаждению отношений между ними. Однако если бы таковое действительно произошло, то вряд ли супруга Дмитрия занимала бы самое почетное место на свадьбе — сидела «в материно место», то есть на месте матери жениха. Причина отсутствия Дмитрия Шуйского, как нам видится, кроется в ином.

«Шатость» на Незнани

В начале зимы царь послал против самозванца войско в составе большого, передового и сторожевого полков, поручив общее командование своему брату Дмитрию. Собрав полки в Алексине, Дмитрий Шуйский пришел в Белев, где и простоял всю зиму, лишь изредка нападая на отряды самозванца. Один из поляков уточнил в своих записках, когда именно происходили описываемые события. «В это время (16 января по григорианскому календарю, то есть 6-го по юлианскому. — Н.П.) Дмитрий Шуйский стоял в Белеве и затем двинулся к Болхову»[299].

Значит, во время свадебных торжеств 17 января, если верить дневнику поляка, Дмитрий находился в войске и присутствовать на свадьбе не мог. Как не могли быть на торжествах и многие другие, близкие царю люди, — потому в описании царского венчания список гостей оканчивается словами — «и иные бояре, которые были на Москве». То есть присутствовали на свадьбе лишь те, кто не был в тот момент в действующей армии.

Если разногласия между братьями все же и были, то недовольство Дмитрия объяснялось не столько несвоевременностью свадьбы, сколько самим фактом женитьбы Василия. Ведь с появлением у царя наследников уменьшались шансы самого Дмитрия занять престол после своего старшего брата. Впрочем, у Дмитрия была возможность завоевать авторитет, доверие и симпатии в войске, показав свое полководческое мастерство на поле боя. Но вот как раз на этой стезе он и не преуспел. Трусость, неумелость действий и отсутствие главных качеств полководца — мужественности и решительности — в очередной раз привели его к поражению.

Зима 1608 года выдалась морозная, снежная, в отдельных местах снег лежал глубиной до полутора метров. В открытом поле по такому снегу ни пеший не пройдет, ни конный не проедет. Поэтому активные боевые действия ни та, ни другая стороны не вели, ограничивались лишь небольшими стычками, а когда ударили сильные морозы, и вовсе отошли на зимние квартиры. Самозванец перезимовал в Орле, а весной двинулся к Болхову, туда же «по последнему пути» перед весенней распутицей подошел и Дмитрий Шуйский. Сил у него было достаточно — поляки, желая блеснуть своей храбростью, насчитали в царском войске 170 тысяч человек, хотя вряд ли войско превышало 30–35 тысяч. С самозванцем же, по словам все тех же поляков, было не более 13–15 тысяч человек[300].

В мае, после Николина дня, в пятницу, войска встретились. Бой, как отмечали обе стороны, был жестоким, продолжился он и в течение всего следующего дня. И вот в тот момент, когда еще не было ясно, какая из сторон возьмет верх, Дмитрий Шуйский, испугавшись, что поляки могут захватить пушки, неожиданно для всех отдал трусливый приказ «отпустить наряд» в Болхов. Перебежавший к самозванцу сын боярский Никита Лихарев рассказал о намерениях воеводы неприятелю, который немедленно воспользовался этой вестью: «и всеми людми напустиша на московских людей и московских людей разогнаша и наряд у них поймали»[301]. Войско Дмитрия Шуйского, не выдержав стремительной атаки польской конницы, обратилось в бегство. По дороге бросали оружие, «под конскими ногами напрасно умираху, и возматися воздух от конского ристания и друг друга незнающе, помрачиша бо ся лица их от пыли веемыя по воздуху»[302]. Пять тысяч человек из царского войска укрылись в Болхове, который тут же захватил самозванец, основные же силы по приказу Дмитрия Шуйского отступили к Москве.

Весть о поражении войска привела и царя, и всех, кто узнал о ней в Москве, «в ужасть и скорбь велию». Впрочем, царь, желая поддержать позорно бежавшего из-под Болхова Дмитрия, всячески выказывал братскую любовь к нему, послал «навстречю брата своего и всех бояр о здоровье спрашивать окольничего Федора Васильевича Головина», шурина Скопина. В Москве, слушая рассказ Дмитрия о Болховском сражении, Михаил Скопин недоумевал: как можно, когда еще идет бой, заранее готовиться к поражению? Преждевременный приказ Дмитрия об отходе полкового наряда породил панику в собственном войске, а полякам, которые были в меньшинстве, напротив, придал уверенности, потому не только Никита Лихарев «отъехал к вору», но и «иные многие» из войска. Дмитрий же Шуйский объяснял свои действия просто: «видя в людех сумнение», он решил спасти пушки, чтобы те не доставались врагам[303].

В этот непростой момент царю Василию, как никогда, хотелось опереться на родственников. И он решил — быть может, по совету брата Дмитрия — послать против самозванца Скопина, тем более что в последнее время удача действительно была на стороне молодого боярина.

Князь Михаил, не пробыв дома и трех месяцев с молодой княгиней Александрой Васильевной («тримесячнаго обходу не дошед сполна не пребысть», — как говорится в «Сказании»), отправился воевать с новым самозванцем.

После сражения под Болховом воины Лжедмитрия, захватив царский обоз, «спешно двинулись к московской столице»[304]. Но столица кого только не повидала под своими стенами и легко уступать вовсе не собиралась. Да и желающих воевать под знаменами «второлживого Димитрия» пока не прибавлялось, даже наоборот: присягнувшие было ему в Болхове остатки царского войска при первом же удобном случае ночью сбежали в Москву. Встречали «вора» хлебом-солью только жители Козельска и Калуги, так и не признавшие Василия Шуйского царем.

Именно на этом, калужском направлении и должно было преградить дорогу самозванцу войско под командованием Михаила Скопина. Однако до боевых действий было еще далеко. Первое, с чего начали едва назначенные царем воеводы, — принялись «тягаться отечеством». Чашник князь Иван Борисович Черкасский, назначенный командовать сторожевым полком, бил челом на князя Ивана Михайловича Воротынского, который возглавлял передовой полк, а князь Василий Федорович Литвинов-Мосальский, получив место третьего воеводы в большом полку, увидел в этом назначении «поруху» своему отечеству, потому что окольничий князь Григорий Петрович Ромодановский был назначен вторым воеводой в передовой полк[305]. Недовольные своими местами воеводы совсем не ко времени подали прошения царю, а до царского указа отказывались брать списки подчиненных им полков и подразделений и не выезжали в войско. Начался разбор дел. А время между тем шло… Наконец царь «развел» воевод, посчитав претензии Черкасского и Ромодановского обоснованными, и выдал им «невместные» грамоты.