Отсвет мрака (Сборник) - Евгений Филенко

— И успели, — бормочу я.

— Успели, — соглашается Борис Ильич. — Удалось им вывернуться. Поцарствовать, удовлетворить свой зуд сладовластия. Знали бы вы, сколько президентов расплодилось в единый краткий миг! Какие фантастические рокировки происходили на политической доске! И все ждали: вот-вот, сейчас придет буржуазия и все наладит…

— А пришли буржуи, — снова подаю я голос.

— Да! Бесстыжие, по-базарному жадные нувориши с комплексами неполноценности. В большинстве своем из Комитета госбезопасности да молодежных организаций. Что, в общем, было одним и тем же. Они хотели одновременно хапать ртом и жопой… уж простите, Париса Юрьевна… и чтобы их любил народ. Который они когда-нибудь, в перспективе, в свободную от того, что они называли — да и поныне называют! — бизнесом, минутку осчастливят и обогатят.

— Что-то не помню, выпала эта минутка или не выпала, — говорит Лариска.

— Еще подожди, — отвечаю я и накрываю ее ладонь своей.

— Был создан такой общественный строй, — вещает Борис Ильич, — такая экономика и такое новое сообщество людей, что когда я спокойно и обстоятельно поразмыслил над его будущим, то пришел в ужас. От которого до сих пор не могу опомниться.

— Господин писатель, как вы относитесь к Сталину? — криво усмехаясь, вопрошает Фимка. — При нем, сказывают, был порядок…

— Сталин — сволочь, — кротко замечает тот. — Параноик. Он приучил свой народ к страху и покорности. После него в этой стране стало нормальным явлением терпеть над собой сволочей и параноиков. Но он был не последней сволочью и параноиком, которая прорывалась к власти.

— Хм! — В фимкиных глазах возгорается охотничий блеск. Он нащупал носком ботинка излюбленную охотничью тропку. Нести по кочкам власти предержащие — это его конек. Тут его хлебом не корми. — А вы на что надеялись? Это такой особенный город и такая специальная страна. В нем всегда хозяйничали то сволочи, то дураки. Иногда они сочетались в одном лице. И еще вопрос, что лучше — умная сволочь или глупая!

— Ты, иностранный подданный! — притворно гневается Лариска. — Кто дал тебе право бранить наших сволочей?! Вали в свой Израиль, там и бранись сколько влезет!

— Так ведь здесь родные сволочи, — оправдывается Бергель. — Вскормили меня, вспоили. А там я и по имени-то не знаю никого.

— Так я не понял, Борис Ильич, чем вас перепугал Гигаполис, — говорю я.

— Гигаполис меня перепугал не так сильно. Ну, загаженный, никем и никогда не обихоженный, бесхозный город-переросток… Меня напугало его будущее.

— Это я понимаю. Перебои с энергией, водоснабжением, продуктами. Чертовщина с транспортом. Жуткая преступность…

— Нечисть, которой нигде больше в мире не существует, — подхватывает Лариска.

— Вы все слишком молоды, — сочувственно вздыхает писатель. — А я еще помню, когда упомянутые вами перебои, Сережа, служили поводом для публичных скандалов и обращений трудящихся в партийные органы и газеты. Тоже, кстати, партийные. И колбасу за два рубля помню, и водку за три, и такси за полтинник. А нечистью тогда считались крысы, которых было мало, и черти, которых не было вообще…

— Но ведь все поправимо, — упрямо твержу я.

— Насчет чертей? — веселится старец. — Не сомневаюсь.

— Насчет перебоев… Все это временно! Население Гигаполиса уже давно сокращается, а производство растет. Частный сектор хотя и ворье на девяносто процентов, но кое-чем делится и с остальными жителями!

— Нет, государи мои, — произносит Фимка в пространство. — Воля ваша, но комиссар — он и в Африке комиссар. Мне скоро сорок лет, и сколько себя знаю, столько и слышу: временно, поправимо…

— То, о чем вы говорите, Сережа, — пусть малоприятные, но поверхностные, тривиальные, так называемые «социальные» проблемы, — говорит Борис Ильич. — И задевают они только нас, людей, с нашей неряшливо сляпанной второй природой. А вы не задумывались, на чем стоит Гигаполис?

— Как — на чем? На земле…

— А что это за земля? Вернее — чем она была до того, как здесь возник Гигаполис?

— Чем, чем… Тайга, наверное, была. Или степь.

— Реки текли, — неуверенно говорит Лариска.

— Все вы правы, — соглашается Борис Ильич. — Здесь был древний таежный край. И множество рек — больших и малых. И без счета озер и прудов. Это сейчас на весь город одна река, и ту не называют иначе, как транспортной артерией. И гадят в нее сообразно названию… Здесь плескалась рыба, гнездились птицы, лоси не боялись охотника, а медведи ели малину с куста. Вот что было здесь.

— Но пришел человек, — хмыкает Фимка. — И воцарился.

— Человек проходит как хозяин необъятной родины своей, — говорит Борис Ильич. — Была такая песня в затонувшей Атлантиде… Теперь вообразите, какое невыносимое, какое чудовищное давление должна испытывать эта земля, когда на нее навалился Гигаполис, со всеми его шахтами, заводами, фекальными стоками, газовой оболочкой, которую только кретин назовет воздухом.

— Вообразили, — произношу я.

— Что, по-вашему, должно случиться с этой землей?

— Наверное, она должна умереть, — неуверенно предполагает Лариска.

— Конечно, — говорит писатель. — Кто бы не умер, не задохнулся от такого надругательства? А теперь вопрос: хочет ли она умереть?

— Что значит — хочет, не хочет! — возмущаюсь я. — Вы что, Конан, мать его, Дойля вспомнили, «Когда Земля вскрикнула»?

— Вспомнил. И от себя додумал. Я же не материалист, а фантаст старой формации…

— Природа не снабжена органами чувств, — заявляет Фимка. — Единственная форма ее реакции — мутагенный процесс в эволюции.

— Вот и ответ на мой же вопрос. Эта земля, в частности, а в широком смысле — природа, умирать не захочет. Она станет сопротивляться. Всеми доступными ей средствами. В том числе и через мутагенный процесс. Но не обязательно эволюционный. В конце концов, мы, люди, могли научить ее и революциям.

— Доказательства! — требую я.

— Что, прямо сейчас? — смеется Борис Ильич. — А загляните в кладовку.

— Вы хотите сказать, что все эти крысиные полчища с их королями и королевами, кобольды, урохи… прочая нечисть — это защитная реакция природы?

— Я не думаю. Я смиренно надеюсь, что всего лишь защитная реакция. Причем довольно сдержанная и необидная. Мол, отстаньте вы, меня и так от вас тошнит!

— Тоже мне, страсть — урох! — пренебрежительно фыркает Фимка. — Обыкновенный домовой.

— Да, но могли быть черти во главе с Сатаной. Вы не задумывались о том, что образы древних поверий неграмотного, темного человечества и есть персонификация защитной реакции природы?. Но более вероятно, что это ультиматум.