Отсвет мрака (Сборник) - Евгений Филенко

— Ясное дело, — киваю я. — Вы, прибалты, всегда были пижонами.

Я достаю пачку «Бонда». Мы молча закуриваем.

— Гоша, — наконец нарушает он тишину, и видно, что затевать этот разговор ему ох как непросто. — Я честный человек. Может быть, не всегда смелый… Поэтому не стану лгать и притворяться. Я не знал, что ты выжил в той заварушке. И оттого не искал тебя, чтобы оправдаться.

— А я выжил. Хотя мне достались все пули, что мы могли бы поделить на двоих.

— Но к чему оправдания? Я действительно оставил свой пост. Это непростительно, это безрассудно. Однако подлого умысла в том не было!

— Что же с тобой приключилось? Ты испугался? Тебя купили?

— Ты не прав, Гоша. Я повторяю, была глупость. Сумасбродство. Я и предположить не мог, что боевики отважатся на прорыв именно на нашем участке и в тот момент, когда я отлучусь с поста! Но я не испугался. Разве тогда я походил на труса? Это сейчас, с годами, я уже не такой бравый молодец. Потому что всякий человек, обзаведясь детьми, начинает думать о том, кто будет их растить и ставить на ноги, если не он сам…

— У тебя есть дети? Поздравляю. Я не знал.

— Откуда тебе было знать? У меня двое — мальчик и девочка. У меня красивая жена. Свой дом. Теперь ты приедешь ко мне и все увидишь собственными глазами. Но не о том речь… Я не испугался и меня не купили. Все гораздо проще и банальнее. Помнишь нашу последнюю с тобой хозяйку?

— Конечно, помню. Звали ее, кажется, Фатима.

— Да, прекрасная вдовушка с бездонными очами… Уже позднее я не раз думал: может быть, все было подстроено? Может быть, она нарочно пришла ко мне в рощу, чтобы я занялся с нею и просмотрел десант боевиков?

— Выходит, тогда, в роще, ты ее трахнул?!

У меня глаза на лоб лезут. А господин комиссар Маргерс делается пунцовым от смущения.

— Зачем ты так, — бормочет он. — Все было очень деликатно и красиво. Но… в общем, ты угадал.

Ай да скромник, ай да моралист! А сколько он мне крови попортил за мои похождения, сколько нравоучений впарил, каких только святых не ставил в пример!

— И пока ты жарил нашу красавицу-недотрогу, боевики проскользнули в мою сторону?

— Именно так и было, Гоша.

— Но как же ты отвертелся перед командованием?.

Он отводит взгляд.

— Это было непросто, Гоша. Но я отвертелся.

Я пускаю тлеющий окурок ракетой в приоткрытое окно.

— Если это правда, Уля… если ты мне сейчас не лепишь скульптуру…

— Я христианин, Гоша, — торжественным жестом он поднимает ладонь. — Пусть меня покарает Господь, если я лгу.

— Ладно тебе, — ворчу я. — Мало того, что меня боевики посекли в капусту, так он еще и даму свел с конюшни…

Я могу еще какое-то время строить суровое лицо и винить его во всех смертных грехах. Это ничего уже не значит. Я счастлив. Мне хочется обнять этого хлыща и не отпускать от себя ни в какую чертову Латвию. Судьба вчера отняла у меня друга. Но ей хватило совести вернуть мне старый долг.

Отворачиваюсь к окну, окунаю свое горящее лицо в струи вонючего сквозняка, прилетевшего сюда с грязных заводских окраин Гигаполиса… Господи, чего я только не нафантазировал за эти годы, каких догадок не насочинял, каких страшных кар ему не насулил! А как просто все разъяснилось! Просто — и смешно. Окажись у него любое иное оправдание, ни за что бы не простил. Но роща и прекрасная вдовушка…

Черные силуэты дальних небоскребов, испещренные точками окон, делаются размытыми, плывут и колеблются в моих глазах. Пустяки. Теперь все можно стерпеть.

— Ты… кобель балтийский… Я люблю тебя.

— Гоша…

Спеленатый зарф некстати вдруг начинает сучить ногами, извиваться и мычать.

— Заткнись, ты, — говорю я без большой злости.

Толкаю его ботинком в задницу, и он затихает.

Мы стоим с Улькой, положив руки на плечи друг другу, уткнувшись лбами, и у нас, у здоровенных тридцатилетних мужиков, прошедших все круги ада, заляпанных кровью с головы до ног, на глазах — чистые детские слезы.

И мы не сразу слышим, как с легким шорохом открывается входная дверь.

13. ИВАН ЗОННЕНБРАНД, ПО ПРОЗВИЩУ ЗОМБИ

…Должно быть, минуло не более минуты. Обнаруживаю себя лежащим книзу мордой на неприятно теплом полу. У меня проломлен лоб, и мозг тягучими каплями изливается наружу. Мой драгоценный, уникальный мозг. Или мне так кажется?. Вдобавок ко всему, я кастрирован, потому что на месте полового аппарата пульсирует слиток раскаленного металла, прожигая мой пах до самых кишок.

Эта гадюка меня взяла. Как и обещала. В таком состоянии я не способен к сопротивлению. Даже в устной форме.

Сначала вижу ее босые пятки. Что ж, на вид пятки как пятки. Кто мог предвидеть, что они у нее из легированной стали? Черт возьми, я и мог, и не только мог, но и обязан был, как профи, а не дешевый шкет, впервые ломанувшийся на дело… Мучительно завожу глаза, чтобы хоть как-то оценить обстановку. Она уже почти одета и возится с последними застежками на платье. Поразительное свойство всех женщин — одеваться в мгновение ока… Но не следовало бы мне сейчас вспоминать о женщинах, ибо чертов слиток немедленно поддает жару.

Выясняется, что она меня не обманула. Помещение наполняется крепкими мужиками в припорошенных дождиком цивильных костюмах. Небось, бегом драли на помощь своей шлюхе из какого-нибудь схрона…

— Класс, — говорит один из них, нагибаясь надо мной. — Шикарно сработано, Индира.

Меня подхватывают под мышки и пытаются усадить. Но я так и норовлю завалиться набок. Сидеть невозможно. Лежать, впрочем, тоже. Я инвалид, наполовину покойник. Причем на лучшую половину. Зомби в точном смысле этого понятия. Хотя лоб против ожиданий оказывается цел, и мозг на месте. Это славно, он еще послужит мне нынче.

— Адвоката мне, — трудно выговариваю разбитым ртом. — Всех засужу…

— Разумеется. — Синие глаза этой змеищи обращаются в щелки. И она дословно повторяет мои же слова: — Позже… Когда мы выясним суть вашего задания.

— Я никого не убивал… На мне крови не было и нет… Все прочее — словесные угрозы, пустой треп, в суде недоказуемо…

— Вы можете встать? — почти участливо спрашивает один из мужиков.

Падаль. Смешно ему, что девка завалила такого динозавра, как Зомби. Раззвонят теперь по всему Гигаполису.

— Сейчас увидим.

Ноги подкашиваются, и я повисаю на руках. Меня дотаскивают до кресла и пытаются придать той рухляди, какую я нынче собой являю, устойчивую форму.

— Врача бы ему, — роняет кто-то.

— Врача мне… — с благодарностью подхватываю эту удачную мысль. — Умираю!.