Наполеон: биография - Эндрю Робертс

республиканца (в действительности – неоякобинца) Ожеро и предупредил Лавалетта об его устремлениях («Не подчиняйте ему себя: он сеял раздор в [Итальянской] армии; он смутьян»), однако признал, что присутствие Ожеро в Париже будет полезно{458}. Директории Наполеон объяснил, что Ожеро в Париж «привели частные дела». Настоящий повод был гораздо значительнее{459}. Баррас оказался в сложном положении: Совет пятисот возглавил Пишегрю; маркиз Франсуа де Барбе-Марбуа, еще один тайный роялист, был избран президентом Совета старейшин, верхней палаты, а Моро не потрудился толком отметить День взятия Бастилии в Рейнской армии, так что Баррас отчаянно нуждался в политической поддержке Наполеона, его штыках и его деньгах. Как считается, Лавалетт привез в Париж около 3 млн франков (если верить Бурьенну – все, чем располагал Наполеон) для подкупа перед уже намеченным переворотом{460}.

Переворот 18 фрюктидора (4 сентября 1797 года) вполне удался. Ожеро – вопреки закону, запрещающему войскам приближаться к столице без разрешения Законодательного собрания, – занял стратегически важные пункты в Париже. Он расставил солдат вокруг дворца Тюильри, в котором заседали палаты, и арестовал 86 депутатов и редакторов некоторых газет, которых препроводили в тюрьму Тампль. Впоследствии многих из них (в том числе Бартелеми, Пишегрю и Барбе-Марбуа) сослали за 7000 километров в каторжную колонию Гвиану. Карно, сумевший ускользнуть, отправился в Германию. Неудивительно, что и Дюмолар был сослан, хотя и не в Южную Америку, а на Олерон, остров у атлантического побережья Франции. Следом остатки палат отменили грядущие выборы в 49 департаментах с роялистски настроенным населением и запретили избираться священникам и возвратившимся во Францию непрощенным эмигрантам. Место Карно и Бартелеми в Директории заняли верные республике Филипп-Антуан Мерлен де Дуэ и Франсуа де Нефшато. Заново радикализировавшийся орган приобрел дополнительные полномочия, в частности право закрывать газеты и политические клубы (в том числе «Клиши»). Теперь Директория сделалась столь же могущественной, каким прежде, в дни террора, был Комитет общественной безопасности. Итальянская армия спасла Директорию, по крайней мере в тот момент. По мнению Мио де Мелито, участие Наполеона в чистках после фрюктидора «обеспечило их успех»{461}. Директория подвергла чисткам и офицерский корпус: отставку получили 38 заподозренных в симпатии к Бурбонам генералов, в том числе командующий Альпийской армией Келлерман, бывший соперник Наполеона.

Бурьенн записал, что Наполеон, узнав об исходе дела, был «опьянен радостью»{462}. Карно, хотя и оказался одной из главных жертв 18 фрюктидора, по-видимому, не ставил переворот в вину самому Наполеону. В 1799 году он, живя за границей, опубликовал свою апологию. Карно утверждал, что это он, а не Баррас, предложил в 1796 году назначить Наполеона командующим в Италии и что к 1797 году Баррас превратился во врага Наполеона и отпускал «грубые, злоречивые колкости по адресу той, которая, конечно, была дорога Бонапарту» (то есть Жозефины){463}. Карно утверждал, что Баррасу, Ребеллю и Ларевельеру-Лепо Бонапарт «всегда был ненавистен… они не забывали о своей решимости погубить его» и втайне «протестовали против Леобенских прелиминариев»{464}. Наполеон явно ему поверил, поскольку, получив власть, он вернул Карно в военное министерство.

Наполеон, не желавший выглядеть интриганом, в день переворота находился в Пассериано, в Италии, и договаривался с австрийцами об условиях мира. Но когда Лавалетт, ночью 17 фрюктидора сопровождавший Барраса, несколько дней спустя вернулся из Парижа, ему понадобилось четыре часа, чтобы все пересказать Наполеону, подробно описывая «замешательство, вспышки гнева и почти всякий жест главных действующих лиц»{465}. Анри Кларка, протеже Карно, отозвали в Париж, и Наполеон остался единственным французским уполномоченным на обсуждении Кампоформийского мира.

Наполеона раздражали разговоры с графом Людвигом фон Кобенцлем, австрийским уполномоченным. «Похоже, будет трудно объяснить глупость и вероломство венского двора», – рассказал он Талейрану 12 сентября, назвав переговоры «простой шуткой». После 18 фрюктидора Директория уже не вмешивалась в переговоры по таким вопросам, как присоединение Венеции к Цизальпинской республике (этому Бонапарт противился) и компенсации австрийцам в Германии за территориальные уступки в Италии (а это он одобрял){466}. Австрийцы поняли, что поскольку надежды на скорую реставрацию Бурбонов нет, то нет и смысла затягивать переговоры. Наполеон, 26 сентября потребовавший, чтобы Директория ратифицировала заключенный им мирный договор с сардинцами, по которому королевство выставляло контингент в 10 000 человек, присоединяемый к французской армии, предположил, что в течение полугода король Карл Эммануил IV будет низложен. Он объяснил Талейрану: «Когда великан обхватывает карлика руками, сжимает, душит его, то его нельзя обвинить в преступлении»[47]{467}.

В письмах этого периода Наполеон постоянно жалуется на нездоровье («Я уже не могу даже сесть на лошадь; мне нужен двухлетний отдых») и опять сыплет угрозами уйти в отставку, поскольку правительство его не ценит, особенно после того, как после смерти Гоша от чахотки 17 сентября «смутьяну» Ожеро поручили командование Рейнской армией. Также Наполеон постоянно жаловался на затруднения в переговорах с Кобенцлем[48]. В ходе откровенного обсуждения будущего Ионических островов Наполеон разбил оземь то ли старинный чайный сервиз (по версии австрийцев), то ли дешевый (по версии бонапартистов), а может быть, «ценные фарфоровые чашки, подаренные [Кобенцлю] такими монархами, как Екатерина Великая» (по воспоминанию Наполеона двадцать лет спустя){468}. На переговорах он охотно прибегал к подобным театральным эффектам. Увы, Кобенцль сохранил хладнокровие и просто доложил в Вену: «Он вел себя как глупец»{469}. Один из секретарей Наполеона рассказывает, как тот справлялся с гневом:

Когда он приходил в возбуждение, лицо принимало суровое и даже грозное выражение, внушавшее страх. В этот момент лоб и пространство между бровями приходили в яростное движение, напоминавшее волну бушующего моря; глаза извергали огонь; ноздри раздувались под влиянием разгоревшегося в душе гнева. Он, казалось, был вполне способен по желанию сдерживать эти взрывы страсти, которые, между прочим, с годами становились все менее частыми. Он оставался хладнокровным… Когда он находился в хорошем настроении или когда желал доставить кому-либо удовольствие, выражение его лица становилось приветливым и ласковым, а лицо светилось необычайно красивой улыбкой[49]{470}.

В длинном и сердитом письме Талейрану от 7 октября Наполеон, продолжая сетовать на неуступчивость Кобенцля, откровенно усомнился, стоило ли вообще драться за итальянцев – этот «вялый, суеверный, “pantalon”[50] и трусливый народ», неспособный к великому и определенно «не стоящий сорока тысяч французских жизней»{471}. Наполеон прибавил, что с самого начала кампании он не получал от итальянцев никакой помощи и что Цизальпинская республика сумела поставить под ружье всего пару тысяч человек. «Вот это – история, – написал он. – А все остальное, прекрасные слова в воззваниях, брошюрах и так далее – не что иное, как выдумка». Письма Наполеона Талейрану напоминают поток сознания – настолько интимной за считаные недели стала их переписка. «Я пишу вам – и одновременно размышляю, – заявил он новому союзнику и конфиденту, – и это самый большой знак уважения, который я могу вам продемонстрировать»{472}.

Утром 13 октября 1797 года Бурьенн вошел в спальню Наполеона и сообщил ему, что в горах снег. Наполеон якобы подскочил в постели: «Как, прежде половины октября! Что за страна! Надо заключать мир»[51]. Наполеон немедленно сообразил, что дороги скоро станут непроходимыми и что Рейнская армия не пришлет подкрепления{473}. В полночь 17 октября, во вторник, в селении Кампоформио (между Пассериано, где держал свою ставку Наполеон, и Удине, где находился штаб Кобенцля), был подписан мирный договор. Австрия уступала французам Австрийские Нидерланды (то есть Бельгию) и западный берег Рейна. Кроме того, Франция получала венецианские Ионические острова, а Австрия – Истрию, Фриуль, Далмацию, саму Венецию, долину Адидже и низовья По. Австрия признавала Лигурийскую и Цизальпинскую республики (последняя объединялась с Циспаданской республикой). Франция и Австрия объявляли таможенный «режим наибольшего благоприятствования» друг для друга. Герцог Модены лишался своих владений в Италии и взамен получал от Австрии герцогство Брейсгау восточнее Рейна. В ноябре в Раштатте открылась конференция, намеренная решить судьбу Священной Римской империи и определить рейнским государям компенсацию за экспроприацию, а также создать