Пикассо и его несносная русская жена - Сергей Нечаев

Неужели Франсуаза и вправду думала, что таким человеком, как Пикассо, можно манипулировать рождением ребенка? Неужели она и вправду думала, что второй ребенок станет тем винтом, который скрепит их отношения? Но это же даже не наивно, а глупо: ведь первый ребенок, которого она родила в 1947 году, ровным счетом ничего не скрепил, ибо там, где есть проблемы двоих, третий не поможет.

Как бы то ни было, 19 апреля 1949 года у Франсуазы Жило родилась дочь. Знаменитая голубка Пикассо в то время была расклеена по всему Парижу, и, узнав, что родилась девочка, он решил, что ее нужно назвать Паломой (Paloma - по-испански «голубка»). Он примчался в клинику, нашел новорожденную «хорошенькой» и твердил все прочие слова, к которым обычно прибегают взволнованные отцы.

На другое утро Франсуаза услышала за дверью в коридоре какой-то спор. Ей показалось, что это пытаются вломиться журналисты, и она позвонила в полицию. Инспектор появился как раз, когда они готовились ворваться к ней в палату. В коридор они прошли как посетители, назвавшись вымышленными именами. У самого входа в палату их остановила медсестра, и они пытались подкупить ее, чтобы она позволила им сфотографировать Палому. Медсестра говорила, что они предложили ей вынести девочку и сулили за это сто тысяч франков. Подоспевший полицейский выпроводил их вон. Как видим, новые проблемы начались незамедлительно.

А через три недели после рождения Паломы Пикассо стал дедом - у Пауло 5 мая 1949 года родился сын, которому в честь художника дали имя Пабло, но потом обычно звали Паблито.

Со старшим сыном[12] Пикассо связывали сложные отношения, и о них будет рассказано ниже. Сейчас же отметим, что Пикассо не слишком интересовался его судьбой, так как не мог простить Пауло того, что он оказался человеком вполне ординарным.

После переезда в «Валиссу» Франсуаза старалась поменьше думать о «других женщинах» Пикассо и нынешнем их положении, но временами это было очень даже нелегко.

Дора Маар изредка напоминала о себе, но в целом казалась основательно отдаленной. Ольга Хохлова тоже, вроде бы, теперь почти не показывалась на глаза, но продолжала атаковать Пикассо оскорблениями по почте. Мария- Тереза Вальтер также безостановочно писала, однако ее письма, разумеется, были полной противоположностью Ольгиным. Пикассо даже находил их приятными, а Франсуаза - нет.

На отдых Мария-Тереза Вальтер со своей дочерью Майей ездила в Жуан- ле-Пен - городок, находившийся менее чем в сорока километрах от «Валиссы». Пикассо часто говорил обо всех предшественницах Франсуазы, но лишь со временем она стала осознавать истинную роль каждой в жизни отца двух своих детей.

Когда Мария-Тереза Вальтер с дочерью приезжала на юг, Пикассо регулярно навещал их, и летом 1949 года Франсуаза спросила его, почему, раз они в Жуан-ле-Пене, он не привезет их к ним на виллу. Позднее она объяснила это так:

«Мое предложение объяснялось не наивностью. Я считала, что Майе надо познакомиться со своими единокровными Пауло, Клодом и Паломой. Поскольку она видела отца лишь два дня в неделю, и Пабло никуда не ходил с ней и ее матерью, девочку воспитывали в сознании, что отца отрывает от нее работа. Теперь, в тринадцатилетнем возрасте, ей достаточно было взять в руки номер журнала «Матч» или одну из газет, чтобы увидеть фотографию отца на пляже в Гольф-Жуане в окружении нынешней семьи. К тому же мне казалось, Пабло создает у Марии-Терезы впечатление, что не может видеться с ней чаще, потому что я не позволяю ему».

Сначала предложение Франсуазы Пикассо не понравилось, однако несколько недель спустя он, подумав, согласился с ним. А когда он впервые привез Марию-Терезу с Майей в «Валиссу», Франсуазе показалось, что она действительно служила весьма удобным «козлом отпущения». Лишь когда Мария-Тереза поняла, что она будет рада видеть их с дочерью время от времени, отношения двух женщин стали не такими натянутыми. При этом Пикассо вначале выглядел глуповато, но справился с собой.

В воспоминаниях Франсуазы Жило читаем:

«Внешне я нашла Марию-Терезу очаровательной. Поняла, что это определенно та женщина, которая пластически вдохновляла Пабло больше, чем любая другая. У нее было очень привлекательное лицо с греческим профилем. Блондинки из целой серии портретов, написанных Пабло с двадцать седьмого по тридцать пятый год, являются почти точной ее копией. В манекенщицы ее, возможно, не взяли бы, но поскольку она увлекалась спортом, на щеках ее горел приятный румянец, какой часто видишь у шведок. Формы ее были скульптурными, их рельефность и четкость линий придавали лицу и телу необычайное совершенство.

Если говорить о том, в какой мере натура предлагает идеи и стимулы художнику, существуют формы, которые ближе других его собственной эстетике и потому служат трамплином его воображению. Мария-Тереза много дала Пабло в том смысле, что ее внешний облик требовал признания. Она была великолепной натурщицей. Пабло не работал с натурщицами в обычном смысле, но то, что он видел ее, давало ему отчасти ту натуру, которая была для него особенно привлекательна. Умна Мария-Тереза или нет - это могло иметь лишь третьестепенное значение для художника, вдохновленного ее внешностью».

А вот как Франсуаза описывает дочь Пикассо Майю:

«Майя была блондинкой с бирюзовыми, как у матери, глазами и телосложением, как у отца, на которого очень походила. Лицо ее напоминало мужское, хотя она была очень хорошенькой. Фигурой она уже походила на мать, однако запястья ее были очень тонкими, а кисти рук изящными, как у Пабло».

Во время их первого визита, когда Пикассо повел Клода и Майю в сад показать жившую там большую черепаху, Мария-Тереза сказала Франсуазе холодно, но не враждебно: