Великая и священная война, или как Первая мировая война изменила все религии - Филипп Дженкинс

в Европе временем окончания Первой мировой войны. Но нельзя говорить, что религия и церковь остались прежними, не затронутыми этой жестокой войной. Пагубных последствий войны для апокалиптических идей, правда, никаких не последовало. Они приняли новые еще более зловещие формы. Это было связано, прежде всего, с очень опасными для Европы событиями, которые стали разворачиваться в ней в 20-е и 30-е гг., когда она стала дрейфовать к фашизму, нацизму и расизму. И многие религиозные лидеры стали более проницательными и предупредительными и понимали, как их слова отзовутся в сознании людей. Призраки прошли.

Выживание церквей

Страстная поддержка церковью войны вызвала катастрофическое снижение ее популярности и привела в итоге к отделению церкви от государства, которое стало справедливым для нее наказанием. Война стала причиной упразднения церкви. Конечно, это происходило не так быстро, но достаточно последовательно. Правда, никто не думал тогда, чтобы этот памятник человеческой глупости вновь получит ортодоксальный статус сегодня. Несмотря на огромные потери, которые принесла война, никто не отказался совсем отменить ее из мировой политики[283].

Когда мы смотрим на карту послевоенной Европы, то видим на ней не только новые страны и государства, но также и изменение границ традиционных церквей. В 1914 г. существовал консенсус христианских церквей в Европе, которые существовали на обширной территории трех священных империй — Российской, Германской и Австро-Венгерской. В 1918 г. этот политический порядок рухнул, и бывшие империи переживали самый острейший социальный кризис. По словам дьякона Англиканской церкви Инга, «в трех больших европейских империях господствовал вирус анархии самоуничтожения». Но история не была везде однозначна: многие церкви по-прежнему сохраняли престиж и политическое влияние, которые со временем помогли вернуть им былое положение[284].

Католическая церковь оказалась более всего востребованной и преуспела в ближайшем будущем, особенно в немецко-говорящих странах, где не переставали думать и говорить: «Лютер потерпел поражение в этой войне!», что являлось, как говорил Майкл Бёрли[285], началом «своего рода геостратегической ревизии», которую всячески поощряла католическая церковь. Противник Германии — Российская церковь — была разрушена, а мусульмане больше не владели святыми местами Палестины. Веймарская республика в Германии на законодательном уровне оформила со всеми протестантскими церквями традиционно существовавшие при монархии отношения. «Церковь по-прежнему заявляла, что она ратует за мир во всем мире, но на примере поддерживаемых ею французских и итальянских националистов в этом можно было усомниться»[286]. Эти националисты всячески себя дискредитировали и не были склонны идти ни на какой компромисс, но духовенство всячески поддерживало их своим авторитетом, за что многие священники после Второй мировой войны заслужили от них почет и уважение. Во Франции многие священники сражались на войне вместе с солдатами. В Европе среди протестантов и католиков большую популярность в самый критический для церкви период завоевал бельгийский кардинал Дезире-Жозеф Мерсье.

В Европе духовенство стало играть особую политическую роль и было всячески отмечено мировой общественностью. Кроме своих прямых церковных обязанностей, которые расширились за счет празднования всевозможных государственных памятных событий, в которых принимали участие руководители церквей, у них добавились многие и светские[287].

Многие руководители церквей настолько чувствовали себя уверенно в своих странах, что могли позволять себе делать смелые шаги к сотрудничеству с конкурирующими церквями. В 1925 г. епископ Церкви Швеции призвал лидеров церкви из Англии, Германии и Франции объединиться вместе. Это событие совпало с кризисом церкви в мире и положило начало созданию ВСЦ.

Такое положение института церкви было последствием Первой мировой войны и лояльности к нему общества. На войне, с ее жестокостью и неопределенностью, церковь помогала снимать у воюющих депрессивные состояния и не бояться за свое будущее. В 20-е гг. среди христиан как в католических, так и в протестантских странах религиозность оставалась по-прежнему высокой. Джонатан Эбель, говоря об эффекте войны на участвующих в ней американцев, заявлял: «Мы должны меньше разочаровываться в войне, так как она дала нам большой процент верующих в стране»[288].

Церковь в Соединенных Штатах благодаря этой войне также выиграла важные идеологические победы. В течение десятилетий протестантские церкви боролись против алкоголизма в обществе, но только война помогла выполнить им их социальную программу, да вдобавок еще ввести об этом поправку в конституцию страны. Неважно, кто являлся глашатаем этой проблемы, светские политики или представители церкви, вопрос был решен самым лучшим образом и с большой выгодой для страны, которая очень нуждалась в военном патриотизме перед вступлением в войну. Этот результат стал триумфом протестантских ценностей над ценностями католиков и иудаистов, которых стало очень много в американских городах. Несмотря на то, что протестанты до войны и так преобладали в правительстве, их патриотический аргумент относительно высоких требований морали послужил также получению ими дополнительных мест как в центре, так и в провинции[289].

В послевоенное десятилетие в США происходило много культурных революций. Но в итоге все они завершились знаменитым судебным процессом в 1925 г., на котором происходили острые дебаты преподавателя из штата Теннесси Джона Скоупса и церковников-фундаменталистов по поводу религиозного образования в стране. Хотя Джон Скоупс был признан виновным, свобода СМИ позволила довольно сильно дискредитировать и церковников-фундаменталистов, которые выступали на суде против эволюционной теории Ч. Дарвина. Суд показал, насколько в стране продолжала существовать религиозная нетерпимость, особенно в среде евангельских христиан с их диспенсационализмом и христианским сионизмом. Резко раскритикованные в 1925 г. евангельские церкви, однако, продолжили свою деятельность, а в конце XX в. вновь стали преобладать в политической жизни страны, по-прежнему проповедуя идеи эсхатологии и премиллениализма[290].

Возврат в прошлое

Вне церквей духовный энтузиазм в обществе по-прежнему оставался на высоком уровне. Расцвет тайных и мистических сект продолжился и после 1918 г. как в Европе, так и в Северной Америке. По этому поводу глубоко переживал в 1922 г. Томас Гарди:

«В настоящее время вера в ведьм заменяет нам научную теорию Дарвина и люди одержимы поисками “новой истины”, которая вновь отбрасывает их в прошлое».

Спиритизм процветал. В 20-х гг. фотографы-спиритуалисты Лондона стали публиковать фотографии различных траурных памятников, посвященных памяти павших на войне. Ежегодно на титульных листах официальных газет появлялись фото, на которых также можно было увидеть лица умерших, окружавшие данные памятники. В 1924 г. это дошло даже до неприкрытого мошенничества. Многие известные пропагандисты-обозреватели перешли от светской политики к страстной вере в оккультизм и апокалипсис. В 1920 г. известный лидер британских феминисток Эммелин Панкхёрст откровенно объявила себя приверженцем Второго пришествия Христа[291].

В это же время самозваные пророки обосновывались в руководстве многих существующих и новых сектах. Мессией у