О праве войны и мира - Гуго Гроций

прикажет консул и иное повеление издаст император. Тогда ты не пренебрежешь властью, отказывая ей в повиновении, но предпочтешь служить высшему начальству, и низший не должен гневаться на предпочтение, оказываемое высшему» (С. qui resis Ut. XI, quaest. 3).

Его же слова о Пилате: «Ему ведь Бог дал власть так же, как сам он был подчинен цезарю» («На Евангелие от Иоанна»).

3. Тот же порядок подчинения удостоверяется также божественным одобрением. Ибо, по словам первоверховного апостола мы подчиняемся должностным лицам иначе, чем царю (Посл. I ап. Петра, II, 1). Царю мы подчинены как верховному государю, то есть без малейшего изъятия, за исключением того, что непосредственно повелевает сам Бог, который, например, одобряет, а не воспрещает перенесение обид. Должностным же лицам мы подчиняемся как поставленным царем, то есть как тем, чья власть исходит от царя. А когда Павел повелевает всякой душе повиноваться предержащим властям, тем самым он включает сюда также подчиненных должностных лиц. Даже в народе еврейском, где было столько царей, презиравших законы божеские и человеческие, ни разу подчиненные должностные лица, среди которых было немало благочестивых и храбрых, не притязали на право противиться царям силой иначе как по прямому уполномочию на то от самого Бога, которому принадлежит верховная власть над царями (I Самуил, XV, 30). Напротив, Самуил показал, каковы обязанности вельмож, воздав в присутствии их и народа подобающие почести Саулу, уже вступившему на путь неправильного правления.

4. Положение государственной религии всегда находилось в зависимости от произволения царя и синедриона. А так как вслед за царем должностные лица вместе с народом клялись в верности Богу, это следует понимать в том смысле, что соблюдение клятвы было обязательно для них настолько, насколько это было во власти каждого из них. Нам неизвестно, чтобы даже изваяния ложных богов, находившиеся в общественных местах, опрокидывались когда-нибудь иначе как по повелению народа, во время его правления, или же правящего царя. Если же где-либо и творились насилия против царя, то об этом рассказывается как о попущении божественного провидения, но не для одобрения такого образа действия людьми.

5. Обычно сторонниками противоположного мнения приводится изречение Траяна при вручении им кинжала начальнику преторианцев: «Пользуйся им ради меня, пока я буду править праведно, если же злоупотреблю властью, то – против меня». Между тем известно, что Траян, как видно из «Панегирика» Плиния, заботился единственно о том, чтобы не казаться ни в чем похожим на царей, он хотел, чтобы в нем видели главу государства[243], подчиненного суждению сената и народного собрания, решение которых должен был выполнять начальник преторианцев даже вопреки воле самого главы государства. Нечто подобное мы читаем о Марке Аврелии Антонине, который не хотел пользоваться казенными деньгами иначе как с утверждения сената (Дион Кассий, кн. VI).

VII. Как следует поступать в случае крайней необходимости и неотвратимой иным путем опасности?

1. Существенно важнее вопрос о том, связывает ли нас закон о непротивлении при наличии большой и явной опасности. Ибо ведь даже некоторые законы Божеские, хотя и изданные в общей форме, тем не менее включают молчаливое изъятие на случай крайней необходимости; так было постановлено еврейскими учителями о соблюдении субботы во времена асмонеев, откуда произошло известное изречение: «Смертельная опасность препятствует соблюдению субботы». У Синезия приводится следующее основание несоблюдения закона о субботе: «Если нашей жизни несомненно угрожает крайняя опасность»[244]. Указанное изъятие подтверждено самим Христом по поводу другого закона – о невкушении хлебов предложения. И еврейские учители, следуя в этом древнему преданию, вводят то же изъятие в закон о запретной пище и в некоторые другие законы Ветхого Завета не потому, что Бог не имел права принудить нас подвергнуться неизбежной смерти, но так как по самому содержанию этих законов представляется невероятным, чтобы они включали столь суровое постановление, что еще менее свойственно чисто человеческим законам.

2. Я не отрицаю того, что и человеческие законы могут иногда вменять в обязанность под угрозой неминуемой смерти те или иные подвиги добродетели, как, например, законы, воспрещающие солдатам покидать сторожевой пост[245]; но нельзя приписывать такую волю законодателю опрометчиво, так как люди вынуждены облекать себя и других подобными ответственными полномочиями лишь постольку, поскольку этого требует крайняя необходимость. Ведь обычно при издании законов приходится все же принимать во внимание человеческую слабость. Закон же, о котором здесь идет речь, как видно, вводится волею тех, которые первоначально объединяются в гражданское общество и от коих право далее переходит на правительствующих. Если же им задать вопрос, будет ли им угодно возложить на всех граждан суровую обязанность при всех обстоятельствах предпочесть смерть необходимости вооруженного сопротивления насилию начальствующих лиц, то я не уверен, чтобы они ответили согласием, иначе как при условии, если сопротивление невозможно без причинения величайшего потрясения государству или гибели многих неповинных. Поэтому-то я не сомневаюсь, что при таких обстоятельствах милосердие побудит ввести в закон соответствующее изъятие.

3. Быть может, кто-нибудь возразит, что столь суровая обязанность при всех обстоятельствах предпочесть смерть необходимости отражать насилие начальствующих лиц имела источником не человеческий, но божеский закон. Однако же необходимо отметить, что первоначально люди объединились в государство не по божественному повелению, но добровольно, убедившись на опыте в бессилии отдельных рассеянных семейств против насилия, откуда ведет свое происхождение гражданская власть, которую поэтому апостол Петр называет человеческим установлением (Посл. I, II, 13), хотя в иных местах она и называется божественным установлением, потому что Бог одобрил ее как благодетельную для человечества. Господь же, одобряя человеческий закон, надо полагать, одобряет его как закон человеческий и по-человечески.

4. Барклай, решительный сторонник царской власти, однако же, снисходит до того, что предоставляет народу и его знатнейшей части право самозащиты против бесчеловечной жестокости, хотя он и признает, что весь народ подчинен царю («Против тираноборцев», кн. III, гл. 8, и кн. VI, гл. 23 и 24). Я отлично понимаю, что чем выше охраняемое благо, тем выше должна быть справедливость, допускающая изъятие из буквального смысла закона; тем не менее я едва ли возьму на себя смелость осудить огульно как отдельных граждан, так и меньшинство народа, прибегавших когда-либо к самозащите в состоянии крайней необходимости, не упуская из вида уважения к общему благу. Так, например, Давид, который, за немногими исключениями, дает образец жизни согласно точному смыслу закона, сначала окружил себя четырьмястами вооруженными воинами, а затем и несколько более значительным числом их (I Самуил, XXII, 2, и XXIII, 13) исключительно для отражения насилия в случае нападения. Но тут же следует указать, что Давид прибег к такому средству только после предупреждения со стороны Ионафана и окончательно убедившись путем множества иных