Секстет - Салли Боумен

Кинг был никем и мог быть каждым. Бессонными ночами Джозеф Кинг часто смотрел на него из зеркала. От этого человека, который убивал свою жертву постепенно, каплю за каплей вводя яд в ухо, было невозможно избавиться. Корт считал его невидимым и бессмертным, даже если бы он умер – а Корт чувствовал, что он не умер, – он продолжал бы жить в сознании людей, подвергавшихся его преследованиям. В этом и заключались его особая опасность и особая сила.

Высокий, маленький, темноволосый, белокурый, старый, молодой? Каким он был? За пять лет Корт не нашел ответа ни на один из этих вопросов. Он стоял, прислонившись к стене, и ждал, пока утихнет сердцебиение и можно будет свободно дышать. Когда ему стало лучше, он оттолкнулся от спасительной стены и двинулся по переулку. Дойдя до угла, он отвел глаза, чтобы не видеть имени жены, пылавшего на фасаде театра. Он смотрел на поток транспорта, выискивая в нем свободное такси, которое увезло бы его от этих омерзительных холодных улиц и доставило бы к сыну. Машина за машиной, все с пассажирами. Боль в груди утихла, но тревога его не оставила.

Когда Наташа за несколько месяцев до развода закрыла для него дверь своей спальни, она говорила, что Томас сам дал власть Кингу – своей верой или полуверой в ложь, которую тот произносил и писал. Она еще утверждала, что это наваждение не только отравило их брак и теперь пронизывало собой всю его работу, оно медленно, но верно съедало его здоровье. «Этот человек – твоя смерть», – однажды сказала она.

Корт не считал свое отношение к Кингу наваждением, но даже если и так, он считал, что его можно извинить. Разве не естественно было пытаться проникнуть в тайну человека, осведомленного о каждом движении его жены и сына и постоянно угрожавшего им? Но он признавал, что в наблюдениях Наташи есть доля истины, во всяком случае, в последние пять лет все самые сильные приступы астмы были связаны с действиями или посланиями Кинга.

Тогда для исцеления нужно было лишь одно – забыть о Кинге, выкинуть из головы все, что этот человек говорил или писал, и процесс могло облегчить молчание – а лучше смерть преследователя. Но Томас Корт не был уверен в том, что он хочет исцеления. Какая-то чрезвычайно отзывчивая и чувствительная часть его личности цеплялась за Кинга, хотя он понимал, что тот разрушает его брак и угрожает здоровью. И вот теперь ему не хватало Кинга. Иногда ночью, лежа в постели и прослушивая записи его телефонных монологов, он испытывал раздражение из-за пятимесячного молчания Кинга, чувствовал, что подспудно ждет новую весточку, новое откровение, новое подтверждение его присутствия. Корт начинал скучать и томиться без этого зловещего допинга.

Он не может обойтись без этой темной стороны, подумал он, когда такси наконец подъехало к тротуару и остановилось. Ему было необходимо прислушиваться к невысказанному. Интересно, отстраненно думал он, наблюдая, как такси прибавляет скорость и как бы с облегчением вливается в поток транспорта, должен ли он объяснять все это жене. Необязательно, решил он в следующее мгновение. Весь их брак покоился на двойственности, и сегодня он еще раз получил этому подтверждение, когда голос жены подчинил его своей власти.

– Вот он, «Конрад», – сказал Линдсей Колин Лассел, остановившись под высоким сводом главного входа. – Теперь вы понимаете, что я имел в виду? Монументальное сооружение, не правда ли?

– Да, я поняла, о чем вы говорили. Боже мой, Колин… – Линдсей подняла глаза на нависавший над ними портик. Архитектор, создавший «Конрад», как рассказывал ей Колин за обедом, был странным человеком, братья-близнецы по фамилии Конрад, которые финансировали этот проект, также отличались некоторыми странностями, а у самого здания было странное прошлое. Дом населяли привидения, и наиболее страшным и мстительным из них считали призрак Анны Конрад, незамужней сестры близнецов, которая много лет назад выпрыгнула из окна квартиры, где жила вместе с братьями, и разбилась насмерть. Глядя на фасад здания, Линдсей пыталась угадать роковое окно.

Призрак Анны Конрад являлся нечасто, но каждый раз с трагическими последствиями, как сказал Колин, не вдаваясь в детали. Линдсей хотела было выведать у него подробности, но теперь, когда она увидела здание, поняла, что лучше этого не делать. Она была слишком впечатлительна и знала, что при соответствующей обстановке воображение способно сыграть с ней злую шутку и устроить встречу с этой женщиной – молодой, красивой и, как сказал Колин, душевнобольной.

Линдсей раньше не раз проходила мимо этого здания, но так и не удосужилась как следует его рассмотреть. Теперь, когда она видела его так близко, да еще ночью, оно казалось особенно величественным и угрюмым. Она оглянулась через плечо на темное пятно в сердце Манхэттена – Центральный парк, потом снова перевела взгляд на огромный провал главного входа.

По обе стороны лестницы в несколько рядов стояли колонны коринфского ордена из желтоватого мрамора, навевая мысли об античных храмах. Колонны поддерживали тяжелый, темный фронтон, и даже неискушенный глаз Линдсей определил, что пропорции нарушены – фронтон был слишком велик, и оттого казалось, что колонны вот-вот рухнут под его весом. Это впечатление усиливалось благодаря декоративным деталям, выбранным архитектором. «Орнамент под червоточину» – таким специальным термином определил Колин этот сомнительный декоративный прием. Линдсей же казалось, что камни и в самом деле изъедены миллионами слепых, голодных червей.

Она невольно вздрогнула. При ближайшем рассмотрении становилось ясно, что сердце Хиллиарда Уайта ни в коем случае не было безраздельно отдано классицизму. Хотя вход и навевал мысли о греческом храме, весь фасад в целом представлял собой чудовищное и эклектичное нагромождение разнородных деталей. Одно было украдено у французов, другое у венецианцев, третье у египтян, четвертое у испанцев – невероятное смешение эпох и архитектурных стилей.

– Бог ты мой, что это такое? – выдохнула она, заметив темное каменное лицо, словно растущее из стены.

– Что-то вроде горгульи, – отвечал Колин, дружески погладив отвратительную голову. – На вашем месте я не стал бы особенно присматриваться к деталям. Некоторые из них могут напугать кого угодно.

– Но что у нее во рту? О-о… – Линдсей осеклась и нахмурилась: под одним углом казалось, что горгулья пожирает змею, но под другим это уже была не змея, а нечто другое.

– Давайте войдем, – смутился Колин, поняв, что увидела Линдсей, и потянул ее за руку.

Он провел ее в вестибюль, поздоровался со швейцаром, затем с портье. Портье Линдсей даже не сразу разглядела, таким крошечным он казался, когда сидел за своей конторкой. Они подошли к тяжелой портьере, занимавшей всю стену, и Линдсей вдруг поняла, что хотя она вроде бы и знает, как попала в этот собор – другое слово подобрать было трудно, – но не представляет себе, как из него выйти. Вход должен был быть где-то сзади, на другом конце нефа, но теперь его почему-то не было видно.