Труженики моря - Виктор Гюго

Ему казалось, что он видит призрак рая. Он боялся, чтобы все это не улетело.

Очень близко, насупротив его, в саду, у окраины дорожки, стояла деревянная скамейка, выкрашенная в зеленую краску.

Жилльят смотрел на оба окна Дерюшетты. Видеть эти окна было слишком много для Жилльята.

Но вдруг он увидел ее самое.

Из-за ветвей чащи, уже сгущенной весною, вышло с медленностью невыразимой, призрачной и небесной, очертание, платье, лицо божественное, почти свет под луною.

Жилльят едва не лишился чувств.

Дерюшетта подошла. Остановилась. Сделала несколько шагов, чтобы удалиться; остановилась еще раз, потом возвратилась опять и села на деревянную скамейку. Луна просвечивала между деревьями; несколько туч блуждало среди бледных звезд; море говорило вполголоса с предметами сумрака; город спал; на горизонте ложился туман: то был глубоко меланхолический вид.

В чаще деревьев пел соловей. Ветер, играя ветвями, придавал движение невыразимому молчанию ночи. Дерюшетта, прекрасная и святая, являлась в этом сумраке, как произведение этих лучей и ароматов.

Вся эта тень, витающая в Дерюшетте, тяготела над Жилльятом. Он был вне себя и чувствовал только то, что Дерюшетта здесь, что ему не нужно ничего более и что начинается вечность.

Внезапный шум вывел их обоих — ее из задумчивости, его — из восторга.

Кто-то шел по саду. Не видно было, кто именно, — за деревьями. То были шаги мужчины.

Дерюшетга подняла глаза.

Шаги приблизились, потом затихли. Подошедший остановился. Он должен был стоять очень близко. Дорожка, где была скамейка, терялась между двумя клумбами. В этом-то промежутке и стояло новое лицо, в нескольких шагах от скамейки.

Случай так расположил густые ветви, что Дерюшетта видела его, а Жилльят не видал.

Луна отбрасывала на землю, за клумбою, тень.

Жилльят видел эту тень.

Он взглянул на Дерюшетту.

Она была совершенно бледна. На ее полуоткрытых устах нарисовался крик удивления. Она приподнялась было на скамейке и потом опять опустилась на нее; в ее позе была видна смесь бегства и оцепенения. Ее удивление было очарование, исполненное страха. На ее губах виднелось почти сияние улыбки, а в глазах блистали слезы. Она словно преобразилась от чьего-то присутствия. Казалось, что видимое ею существо — не от мира сего. В ее взоре видно было отражение ангела.

Существо, бывшее для Жилльята только тенью, заговорило. Из клумбы послышался голос, сладостнее голоса женщины, — а между тем голос мужской! Жилльят услышал следующие слова:

— Сударыня, я вижу вас каждое воскресенье и каждый четверг; мне сказали, что прежде вы не приходили так часто. Это замечание сделано другими, и я прошу у вас извинения. Я никогда не говорил с вами: это был мой долг; теперь я обращаюсь к вам — это мой долг. Я должен сперва обратиться к вам. «Кашмир» отправляется завтра. Вот почему я и пришел сюда. Вы гуляете каждый вечер в своем саду. С моей стороны дурно было бы знать ваши привычки, если б у меня не было той мысли, какую я имею. Сударыня, вы бедны, а я с сегодняшнего утра богат. Хотите ли вы быть моей женой?

Дерюшетта сложила руки как бы в молении и смотрела на того, кто говорил с нею, безмолвная, с неподвижным взором, дрожа с головы до ног.

Голос продолжал:

— Я вас люблю. Бог сотворил сердце человека не за тем, чтобы молчать. Если Бог обещает вечность, то значит Он хочет сочетания сердец. На земле для меня только одна женщина, и это — вы. Моя вера почиет в Боге, и моя надежда — в вас. Полет мой направляется вашими крылами. Вы — жизнь моя, и уже теперь мое небо.

— Милостивый государь, — сказала Дерюшетта, — в доме нет никого, кто мог бы отвечать.

Голос возвысился снова:

— Я предавался этому сладостному сновидению. Бог не воспрещает сновидений! Вы кажетесь мне ореолом славы. Я люблю вас страстно, сударыня. Святая непорочность — это вы. Я знаю, что в эту пору все спят; но не в моей власти было выбрать другую минуту. Помните то место из Библии, которое нам читали? Бытия, глава двадцать пятая. С тех пор я постоянно думал о нем. Я часто перечитывал его. Преподобный Герод говорил мне: вам нужна супруга богатая. Я отвечал ему: нет, мне нужна жена бедная. Сударыня, я говорю с вами, не подходя близко; я даже отступлю, если вы не хотите, чтобы моя тень касалась ног ваших. Вы властительница: вы придете ко мне, если хотите. Я люблю и жду. Вы живой образ благословения.

— Сударь, — проговорила запинаясь Дерюшетта, — я не знала, что меня замечают по воскресеньям и четвергам.

Голос продолжал:

— Сударыня, встречи душ не зависят от них. Есть таинственные изволения, которые выше нас. Первый из храмов есть сердце. Иметь вашу душу в моем доме — вот земной рай, к которому я стремлюсь; согласны ли вы? Пока я был беден, я ничего не говорил. Я знаю ваши лета. Вам двадцать один год, мне — двадцать шесть. Я отправляюсь завтра; если вы откажете мне, то я не возвращусь. Будьте моей невестой; хотите ли? Мои глаза уже не раз, против воли моей, обращались к вашим с этим вопросом. Я вас люблю, отвечайте мне. Я поговорю с вашим дядей, как только он будет иметь возможность принять меня, но прежде обращаюсь к вам. Ревекку просят у Ревекки. Если вы меня не любите…

Дерюшетта склонила головку и прошептала:

— О! я боготворю его!

Эти слова были сказаны так тихо, что их расслышал только Жилльят.

Она осталась с поникшей головой — как будто тень, покрывавшая лицо, скрывала и мысль.

Наступило молчание. Листы деревьев не колыхались. То была величавая и тихая минута, когда сон вещественной природы соединяется со сном существ и когда ночь как бы слушает биение сердца природы.

Среди этого покоя возвышался, как гармония, дополняющая безмолвие, необъятный шум моря.

Голос послышался вновь:

— Сударыня…

Дерюшетта вздрогнула. Голос продолжал:

— Увы! Я жду.

— Чего вы ждете?

— Вашего ответа.

— Бог слышал его, — сказала Дерюшетта.

Голос стал почти звучным и в то же время более сладостным, чем когда-нибудь. Эти слова послышались из клумбы, как из горящей купины:

— Ты моя невеста. Встань и приблизься. Голубая твердь, на которой сияют звезды, да присутствует при этом принятии моей души твоею.

Вдруг послышался отдаленный шум, раздался голос: «Помогите!» — и ударили в портовой колокол.

XXXIX

Месс Летьерри неистово звонил. На этот звон из-за угла набережной показался Жилльят.

Месс Летьерри побежал к нему или, лучше сказать, бросился на него, схватил его за руку обеими своими руками и с минуту смотрел ему в глаза, не говоря ни слова, — потом, сжимая его в своих объятиях, он ввел Жилльята в нижнюю залу Браве, захлопнул каблуком дверь ее, которая осталась полуотворенною, упал на стул возле стола, освещенного луной, и голосом, в котором слышались то хохот, то рыдание, вскричал:

— А, мой сын! Волынщик! Жилльят! Я знал, что это ты! Черт возьми! Так ты ходил туда! Сто лет тому назад тебя бы сожгли. Это колдовство. Не пропил ни винтика. Я уж все осмотрел, все освидетельствовал, все перепробовал. Угадываю, что колеса лежат в обоих ящиках. Наконец-то я тебя вижу! Я искал тебя в твоей каюте. Приударил в набат. Я тебя искал. Говорю это: где-то он? Дай-ка я его съем! Он возвращает мне жизнь. Гром и молния! Ты ангел! Да, да, тому, что ты сделал, никто не поверит. Увидят и скажут: неправда. Уму непостижимо. Но как же ты это сделал? Дай мне честное слово, что я не спятил с ума!

Он встал, выпрямился, перевел дух и продолжал:

— Побожись мне в этом. Я щиплю себя и знаю, что не брежу. Ты мой сын, ты мой парнишка. О, мой сын! Каково? Сходить в открытое море, в эту подводную западню! Я видел, как гаучосы пашут в пампасах, у них вместо плуга — коленчатый сук дерева, а вместо бороны — связка шиповника, скрепленная кожаной веревкой, и с этим они возделывают ржаные зерна величиною с орешек. Все это дрянь в сравнении с тобой. Ты сделал чудо, настоящее чудо. А, мошенник! Бросайся же мне на шею! Тебе страна будет обязана счастьем. А я, великолепнейший олух, верил Клубену! А он на этом срезался, злодей, потому что едва ли вышел сух из воды. Есть Бог, негодяй. Вот видишь ли, Жилльят, мы скорехонько, тяп-ляп, разведем огонь, да и выстроим сызнова «Дюранду». Прибавим ей двадцать футов длины. Теперь строят пароходы длиннее. Я куплю лесу в Данциге и Бремене. Теперь у меня есть машина, и мне поверят в долг. Доверие возвратится.

Месс Летьерри остановился, подняв глаза с тем взглядом, который видит небо сквозь потолок, и сказал сквозь зубы:

— Боже! Боже! Благодарю Тебя!

Затем он уткнул средний палец правой руки между обеими бровями, ногтем в переносицу, что показывает появление новой мысли в голове, и продолжал:

— Но чтобы начать сызнова все в больших размерах, малая толика денег была бы нелишнею. О, если б у меня были мои три банковые билета, те семьдесят пять тысяч франков, которые возвращены мне этим разбойником Рантеном и украдены у меня этим бездельником Клубеном!