Тризна по женщине - Коре Холт

Чего это ты такой бледный?

Послушай, Хеминг. Я достану тебе молодых женщин, каких ты пожелаешь, обещаю тебе. Они будут стоять у твоей постели нагие и ждать, чтобы ты велел одной из них лечь с тобой, и делай с ними все, что захочешь. Неужели ты не понимаешь: мне остается лишь пойти побираться, если мы принесем в жертву так много мужиков и баб? Они нам нужны здесь.

Ну ладно, если для тебя это важно, я постараюсь устроить так, чтобы воины не прикасались к ней перед тем, как ты ее убьешь. Но думаю, это будет трудно. Ведь ты сам знаешь, это их право — обладать той женщиной, которую приносят в жертву. Если хочешь, ты можешь обладать ею первый. Согласен? А потом они? Хе-хе. Думаю, теперь матушке осталось недолго…

Он зевает и смотрит на солнце, оно как раз выплывает из-за туч, нависших над Усебергом. Скоро обед. Викинг, ходивший на запад, подтягивает штаны и чешется.

— Все ее резные вещи мы положим в курган, — говорит он, — и нечего их жалеть. Я никогда не видел смысла в резьбе. Сидеть и ковырять дерево — одна потеря времени. Да, а на Хаке я полагаюсь.

Кто-то сказал матушке, будто он в ее честь хочет сжечь всех своих птиц. Чепуха! Этим птицам цена самое малое два длинных корабля. Несколько птиц я пошлю датчанам и получу за них оружие.

Значит договорились, Хеминг? Чего это ты такой бледный?

Все обернулось лучше, чем я ожидал.

Выпьешь пива?

Я уже выпил столько, что пойду сейчас в наше новое отхожее место, надо облегчиться. Хорошо теперь в Усеберге — справляешь нужду под крышей.

Нива сжата, и хлеб стоит в копнах. Поле залито лунным светом, копны бросают длинные тени. Хеминг и Одни идут по стерне, и тени их то впереди, то позади сливаются в одного большого человека.

— Это наш темный спутник, — говорит Хеминг и крепко прижимает Одни к себе. И тут же жалеет о своих словах. Он решил не думать и не говорить ни о чем, что может напомнить ей о будущем. Он чувствует ее бедро у своего. Ее мягкая грудь прижимается к его твердому боку. Они перекидываются редкими словами, иногда смеются. У дальнего края поля они останавливаются, и он целует ее. Кончик ее языка на мгновение прикасается к его. В Хеминге загорается страсть, он поворачивает ее к себе, она приседает и уклоняется, он подхватывает ее на руки и кружит. Ставит на землю. Прижавшись лицом к его груди, она тихонько смеется.

Потом плачет.

Он уже все рассказал ей. Сам. Это было его единственное условие. И королева с радостью дала на это согласие.

Одни сказала:

— Раз уж мне суждено умереть, я рада, что меня убьешь ты. А ты тоже умрешь?

— Сперва я хотел умереть вместо тебя. А потом сказал, что сам лишу себя жизни. Но тогда они убьют еще троих женщин и троих мужчин.

— Нет, ты должен жить, — говорит Одни.

И рассказывает:

— Еще до того, как я стала твоей, я по ночам, когда мне не спалось, часто мечтала, будто ты великий конунг. У тебя есть жена, королева, но ты ненавидишь ее. И вот ты умираешь. Меня приносят в жертву и кладут с тобой в курган. Я была счастлива, когда мечтала об этом!

Они возвращаются в усадьбу. Там уже все спят, они заглядывают в хлев, в одном стойле спят несколько рабов. Здесь же и бродяга со своей маленькой дочкой, которую он пытается продать.

Одни начинает плакать:

— Мне так хотелось родить от тебя ребенка.

Этого не выдерживает даже он. Его плечи сотрясаются от рыданий, теперь ей приходится утешать его.

— Когда и ты тоже придешь в царство мертвых, там у нас с тобой будет ребенок.

Но его это не утешает. Он не верит в жизнь после смерти, считая, что смерть — это только смерть.

И они опять идут дальше, высоко над Усебергом и его жителями светит луна. Другая луна дробится на поверхности фьорда, третья — плывет по реке и никак не может уплыть, она гребет, но так и не двигается с места.

— Пусть будет, что суждено, — тихо говорит Одни.

Он кивает.

— Ты сделаешь это быстро?

У него вырывается сдавленный крик.

— Не обижайся на меня, но я хочу попросить тебя об одной вещи. В эти дни, что мне осталось жить, мне хочется, чтобы рядом со мной был еще один человек, кроме тебя.

Он быстро поднимает на нее глаза.

— Та девочка, Хеминг. Давай купим ее у отца, ведь он все равно продаст ее. Пусть она будет как бы нашей дочкой.

Он прижимает ее к себе и обещает купить ребенка.

И они идут дальше. Их легкие шаги почти не касаются травы, услышать их невозможно.

Над Усебергом светит луна.

Эти двое все еще ходят и ходят.

На другую ночь они поднимаются к капищу, но внутрь не заходят. С ними девочка. За капищем есть открытое место, оно заросло травой и молодыми березками. Ветер дует от березок к капищу, заметив это, Одни кивает, довольная. Она, точно дикий зверь, чует запахи. На открытом месте она становится на колени.

— Так делали в Ирландии, когда я была маленькая и жила дома. — Голос у нее очень красив, чужеземный выговор почти незаметен. — Я помню, они стояли на коленях. И что-то пели.

Он спрашивает, где они стояли на коленях, под открытым небом или в доме, она отвечает, что в доме, в огромном доме.

— Я спрашивала викингов, они говорят, что там и сейчас так делают. А вот как у нас пели, я не помню. Может, ты споешь для меня?

— Что спеть, я не знаю.

— Это неважно, просто я хочу слышать твой голос. И еще надо что-нибудь поставить передо мной, на что я могла бы положить руки.

— Положить руки, на что?

— Не знаю. Но я помню, перед нами что-то стояло, и мы клали на это руки.

Он приносит чурбак, валяющийся неподалеку, но чурбак ей не подходит. Тогда он вспоминает об одном белом камне и предлагает принести его. Камень слишком тяжел, Хемингу приходится катить его. На это уходит время. Одни с девочкой помогают ему. Девочке кажется, что это веселая игра, ей разрешили не спать ночью, и она рада этому. Одни вымыла, причесала и накормила ее.

— Пока я живу, никто больше не продаст тебя, — сказала она девочке.

— Ты будешь жить еще долго, — засмеялась девочка.

Одни наклонила голову и не ответила.

Они прикатывают камень на то место, которое понравилось Одни, и поворачивают его плоской стороной вверх. Одни опускается на колени. Девочка тоже опускается на колени. Одни наклоняет голову, Хеминг поет песнь без слов, он и сам не знает, о чем эта песнь — об облаках и деревьях, о ветре, несущемся сейчас над морем. Однажды в глубине леса он разрыл ногтями землю и сосчитал вырытые корни. В тот день он принял решение: никогда не ходить в викинги.

— Можешь еще спеть?

И он опять поет, поет, тихо звучит на ветру его песнь, и сквозь его голос, сквозь шорох ветра над вершинами им слышно, как море плещет о берег. Не двигаясь, с опущенной головой Одни стоит на коленях.