Птицы небесные - Вера Ветковская

Зоя оказалась права, когда говорила, что внешность Константина Евдокимова обманчива. Этот мужественный Илья Муромец, или скорее Добрыня Никитич с ясными глазами, на самом деле был не так простодушен и чист душой, как казалось. Нет, Евдокимова нельзя было назвать чудовищем. Любой нормальный человек — это арифметическая сумма пороков, недостатков и достоинств. Но была одна червоточина в характере Евдокимова, которой он и сам стыдился.

С детства он мучительно завидовал всем, кому, по его мнению, много от природы дано или слишком везет. Эта зависть изъела его, как ржа железо. Колесникову он завидовал даже меньше, чем другим, до недавнего времени. Он прекрасно понимал, что у Сергея, в отличие от него, нет такой громкой славы, зато есть нечто большее — прочная и добрая репутация талантливого журналиста и порядочного человека. Но таких друзей у Евдокимова было много. Колесников не входил в первую десятку людей, которым он завидовал особенно мучительно. Почему? Зависть к нему уравновешивалась сочувствием: у Колесникова была больная, некрасивая жена, за которой тот самоотверженно ухаживал много лет.

Но теперь все изменилось. Таких перемен Евдокимов даже не ожидал по возвращении. У Сергея вышла еще одна книга очерков и рассказов. Уже появились благоприятные рецензии и добрые устные отзывы авторитетов, которые всегда свысока взирали на такого выскочку, как Евдокимов. Но даже не поэтому Колесников переместился в первую десятку. Этот тихоня, всегда, казалось, сторонившийся женщин, женился вдруг на молодой красотке.

Евдокимов узнал эту новость от кого-то из друзей еще до возвращения на родину. Он тогда только присвистнул: счастливчик, женился на своей студентке. Но теперь он увидел Катю и испытал настоящее потрясение. Почему ему всегда было невыносимо наблюдать счастливые семьи? С женой они неплохо существовали вместе, она не лезла в его дела и частную жизнь. Но семьи как таковой у него никогда не было.

У Сергея на физиономии было написано, как он счастлив и влюблен. Катя была как раз во вкусе Евдокимова: высокая шатенка, холодноватая и чуть надменная. Он просто балдел от таких женщин. Не то что обаяние его поистрепалось и успех у дам стал меньше. Но в его личной жизни явно наступило какое-то затишье. Это беспокоило Евдокимова.

«У тебя начинается климакс, Костян, — шутили друзья. — Раньше ты ни одной юбки не пропускал». Сорок пять лет — неужели это начало старости? И в самом деле, он чувствовал что-то вроде усталости. Уже полгода, даже восемь месяцев не было ни одного увлечения. Уезжая, он с радостью покончил с одним многомесячным утомительным романом. С тех пор — ничего.

Когда ему нравилась женщина, он чувствовал что-то вроде вдохновения, душевного подъема. Он уже не мог жить без этого наркотика. А старость угрожающе приближалась. Вот почему Евдокимов так обрадовался, почувствовав при виде Кати знакомое сладостное волнение. Нет, жизнь еще не кончилась! Особенно ему нравилось самое начало, зарождение отношений — романтическая часть любого романа. И в любви бывают будни. А развязки и прощания порой очень тяжелы, ему ли не знать.

За женами друзей он никогда не ухаживал. У Евдокимова был собственный моральный кодекс, которым он очень гордился. Впервые он этот кодекс нарушил. У него не было намерения ухаживать за Катей. Впрочем, и с другими женщинами он никогда не вынашивал подобных намерений — все делалось по вдохновению. Несколько раз он встречал Катю в гостях у общих друзей. Они с удовольствием болтали о пустяках. Он танцевал с ней не чаще, чем с другими дамами.

И вдруг почувствовал неудержимую тягу к ней. Давно с ним не случалось ничего подобного. Он искал с ней встреч. Это было просто — они работали вместе, хотя и в разных редакциях. Только спуститься на этаж ниже, и можно столкнуться с ней где-нибудь в коридоре, в буфете. Никого не удивляло, что он слишком часто появляется на их этаже и пьет чай с девчонками. Костя любил дамское общество, любил быть в центре внимания и пьянеть от нескольких пар устремленных на него женских глаз.

Потом он стал подстерегать Катю после работы. Небрежно предлагал подвезти или проводить, потому что ему якобы по пути. Она-то понимала, как неслучайны эти случайные встречи. Это уже перестало быть легким волокитством и превращалось в серьезное ухаживание. Кате было ясно, что предстоит принять какое-то решение. Лучше всего строго отчитать Евдокимова и прекратить всякие встречи. Нет, этого она не сделает, жалко навсегда лишиться такого поклонника.

Придется балансировать, удерживая отношения на зыбкой стадии нежной дружбы. Встречаться где-нибудь в тихих кафе, гулять в парках на окраинах Москвы, подальше от глаз людских. Катя была уверена, что сумеет не переступить грань между нежной дружбой и чем-то большим, несмотря на поистине дьявольское обаяние Евдокимова. Если же она почувствует приближение опасности, то просто сбежит. Извинится перед Костей, пожалуется Сергею на его настойчивые ухаживания. Пока же она решила ничего мужу не говорить.

Когда Наташа с Ветой вернулись из больницы, Саша виновато сказал:

— Слушай, Наташа, я чувствую себя большой свиньей, что постоянно бросаю тебя одну с Ивкой…

— Не бросай, и ты легко превратишься в человека, — отозвалась Наташа.

— Но ты пойми, не могу! Я же думаю о будущем… У меня большие планы. Накопим с Генкой деньгу и купим свой собственный магазин… И будем жить припеваючи.

— А до этого блаженного времени ты так и собираешься хрюкать?

Саша наморщил лоб.

— Надо забрать Петра, — наконец сказал он. — Тебе будет легче. Он большой пацан, может посидеть с Ивкой… Может выгуливать ее… И к тому же я боюсь, мамаша сделает из него ландыш, а не мужика. Станет читать ему классику, отдаст в музыкальную школу, то есть проделает с Петром все то же, что и со мной… Но я-то оказался стоек, а вот как он перенесет эту расслабуху…

На следующий день они, прихватив Вету, поехали к бабушке.

Саша оказался прав на все сто процентов. Помимо французской школы Петя уже учился в музыкальной и посещал кружок рисования при Доме культуры.

— Да вот же твоя настоящая внучка, — возмущался Саша, — что ты вцепилась в Петра! Он должен быть с матерью и с отцом!

— Какой ты отец! — в ответ закричала его мать, хватаясь за сердце. — Ты мешок с деньгами, помешанный на скопидомстве, а не отец!

— Ну вот, — пожал плечами Саша, — встала на изготовку. Поза номер один — рука, прижатая к сердцу. Поза номер два — оседание на пол в долгосрочном обмороке.

— Обморока не будет, — отрапортовала мать, — а ты, — обратилась она к Наташе, — должна желать счастья своему чаду. Спроси его сама, он хочет жить среди пеленок в однокомнатной квартире…