Махно - Михаил Веллер

– Чешется у тебя, батько?

– А и почешем!

План выглядел так запредельно, из-за грани смерти, в пасть которой сами совались, что стали смеяться: а, кураж пошел! Всерьез? А вот да!

– Шо мы, мало городов брали? Или Харьков их больше?

– Через села пройдем, батько, людей подымем.

– В Харькове арсенал. Нам только арсенал взять и раздать оружие населению, а там заполыхает.

И вдруг почувствовали, да и все время знали – не заполыхает. Ушло время, вышел огонь.

«А хоть порубаем гадов, чтоб знали, что живы мы!» …В четвертом часу утра, лишь отбелило восток и обрел серую полупрозрачность воздух, полтысячи конных с двух направлений влетело в сонные улицы. Звенели подковы, гремели выстрелы, трещали по булыжнику колеса тачанок, и леденящий визг парализовал город:

– Махно!

Срублен случайный ночной патруль. Одним взводом заняли станцию, прямо в вокзале расстреляв красноармейцев. В одном белье забегал в казармах гарнизон, расхватывая винтовки.

Магия имени была велика. Неужели опять воскрес из пепла, взял город? Хуже смерти не бывать, а смерти не миновать.

Но силы были слишком неравны. Хлестнули пулеметы со стен арсенала. Беглый огонь из окон казарм сменился густыми залпами. Захваченный на станции бронепоезд был с холодным паровозом – и хотя десяток рванувших в городе снарядов добавили паники, но изменить ничего не могли.

– Большой гарнизон, заразы, – тяжело дыша, Махно вогнал в маузер новую обойму. Звенели стекла Харьковского Совета, кругло и гулко лопнули в комнатах гранаты.

Группа Щуся с наскоку взяла было двухэтажный особняк ЧК, но из флигеля рядом пачками били неизменные латышские стрелки, а свои люди наперечет.

– Ну шо? Гульнули? Уходим пока!

Это был классический ночной налет конницей. Не дать сонному врагу опомниться и попробовать перехватить все жизненно важные места. Не перехватывались. Глубоко в подсознании сидело: все равно как красные опомнятся – срываться надо…

…Местная власть скрывала позор всячески. Махно считался окончательно ликвидированным! За налет на столицу Украины командование местных (республиканских, то есть) ЧК, ЧОН и Р.К.К.А. – могло и под расстрел угодить! Кого проворонили? Кого дезинформировали?!

Официально объявили: мелкая банда, пытаясь объявить себя давно сдавшимися либо ликвидированными махновцами напала на окраину и была уничтожена. В числе трупов – бывший атаман Щусь.

– От суки! – сказал Махно, прочитав и отбросив газету на серой дрянной бумаге, из которой торчали щепки.

28 августа, после еще нескольких налетов на городки поменьше, после стычек с красной конницей, уходя от преследования, с остатками последней сотни, людей штучных, отборных, надежнее не бывает, Махно переправляется через Днестр в Румынию.

Четырехлетняя эпопея еще не отошла в прошлое и не ощущалась беспримерной и фантастической.

Если бы взгляд действительно обладал способностью зажигать – под синими, почерневшими от ярости и отчаянья глазами Махно воспламенился бы весь оставленный берег.

Лодка с шуршанием въехала носом в песок, и Галю стошнило в воду. Она была беременна.

Часть третья ИСКРА

Румыния. Тюрьма. Побег.

1. Два десятка человек – маузеры и наганы под одеждой – бредут по дороге. Приближаются к селу. Оглядывают его издали: соломенные крыши, дымки из труб, плетни. Аист смотрит со своего гнезда – вздетого на оглоблю тележного колеса.

2. Вечером стучат в дверь. Бедное крестьянское жилье. Махно достает из кисета золотой царский червонец. Крестьянин жадно берет его в корявые пальцы, пробует на зуб. Его жена ставит на стол деревянный поднос с мамалыгой – кирпичом круто сваренной кукурузной каши. Нарезает ее на ломти суровой ниткой. Приносит глиняный горшок с обратом от простокваши, наливает по кружкам жидкое синеватое пойло. Скудный ужин в тесноте.

3. Они спят в крестьянском сарае, когда на рассвете клацают затворы: румынская стража. Лица стражников спокойны: не первую группу с Советской Украины они берут, порядок есть порядок. Румынский унтер, командующий нарядом, показывает пальцем на Галины золотые сережки и кивает. Махно шагает вперед и смотрит ему в глаза, унтер отступает на шаг и делает успокаивающий жест: нет-нет, не надо.

4. Вновь шагает группа по дороге, теперь уже по паре румынских стражников перед и позади маленькой колонны.

– Что с нами будет-то, Нестор? – спрашивает Галя.

– Что-что. Оформят вид на жительство. Как сочувствующим, бежавшим от враждебного большевистского режима.

– А дальше?

– А дальше жить будем.

5. Кабинет, офицер за столом, Махно на стуле.

– Вы не просто бежали от террора. Вы перешли границу суверенного государства как вооруженная группа, организованная, с оружием в руках. Каковы ваши цели?

– Какие тут цели… Жизнь спасти. А с оружием – как же без оружия, далеко не уйдешь. А при встрече мы его сдали, как положено по вашему порядку.

– Чем вы занимались на русской стороне?

– Боролись с властью большевиков за свободную Украину.

– Все так говорят. – Офицер пишет протокол. – Придется задержаться у нас до выяснения обстоятельств.

6. Концентрационный лагерь – то есть именно лагерь, где сконцентрированы люди определенной принадлежности и по какой-то причине. Несколько бараков, старые палатки, шалаши. Колючая проволока по периметру, скучающие часовые на угловых вышках.

Мужчины бродят группами, сидят на земле, играют в затертые карты, маются от скуки. Отдельный барак для женщин, есть даже несколько детей.

Кислым Варевом тянет от кухни. Белая тряпка с красным крестом болтается над медпунктом, там нансеновская миссия.

– Зимой мы здесь сдохнем, – говорит Махно.

– Да скоро выйдем, – успокаивает вечный оптимист Задов.

– Не нравятся мне руманешти. – Галя трогает округлившийся живот.

7. Уже стемнело. Галя подходит к вышке и тихо зовет наверх:

– Эй! Э-эй?

Свешивается часовой, щурясь.

– Золото, – говорит Галя. – Водка есть? Сало есть? – Вынимает из ушей сережки и протягивает на ладони.

Часовой спускается и протягивает руку сквозь жидко натянутую (а куда денутся-то?) колючую проволоку. Сзади из темноты высовывается рука и слегка придушивает его.

Белея кальсонами, связанный и с кляпом во рту, он остается под кустом подальше.

8. Двое румынских стражников, угрюмых, деловитых и на удивление молчаливых, дают в ухо боязливому румынскому крестьянину, выводят лошадь, запрягают в телегу и уезжают в темноту.