Дорога в Средьземелье - Том Шиппи

Правда, как уже отмечалось, сам Толкин утверждал, что если Всадники и кажутся похожими на древних англичан, то исключительно из–за схожести условий, в которых жили те и другие: и Всадники, и древние англичане «представляли собой простые, примитивные народы, жившие в контакте с более древней и почтенной культурой и занимавшие земли, которые были некогда частью ее владений, — вот и все сходство». Но это заявление представляет собой некоторое насилие над истиной, если не сказать больше. Хотя одно разительное отличие древних англичан от роханцев сразу бросается в глаза: лошади. Рохирримы называют себя Эотеод (от древнеанглийского eoh — «лошадь» + þéod — «народ»). На Общий Язык это самоназвание переводится как Всадники. Рохан в переводе с Синдарина — «лошадиная страна». Знатные Всадники носят «лошадиные» имена (Эомунд, Эомер, Эовейн), а высшее звание у них — после короля — «маршал»: это слово было заимствовано английским языком из французского, но восходит к незафиксированному германскому *marho–skalkoz, «слуга лошадей» (ср. с именем хоббичьего Хенгеста — Мархо). Рохирримы без конницы непредставимы. Англосаксы, наоборот, отличались принципиальным нежеланием использовать лошадей в военном деле. Знаменательно, что «Битва при Мэлдоне» начинается рассказом о лошадях, которых отсылают в тыл[219]. Битва при Гастингсе[220] были проиграна в основном потому, что английская тяжелая пехота с трудом могла противостоять войску нормандцев, состоявшему из лучников и конных рыцарей. Это привело к тому, что англосаксы лишились независимости.

«Англосаксонская хроника» за 1055 год кисло замечает, что в битве при Херефорде[221] «англичане бежали прежде, нежели было брошено хотя бы одно копье, поскольку вынуждены были сражаться верхом на лошадях». Как же можно сравнивать культуру англосаксов и культуру Рохирримов?

Отчасти ответ в том, что Рохирримов надлежит сравнивать не с историческими англосаксами, а с англосаксами поэзии и легенды. Глава «Король Золотых Палат» представляет собой прямую кальку с «Беовульфа». Говоря о Метузельде: «Блеск [этих палат] виден издалека», Леголас переводит 311–ю строку «Беовульфа» I líxte и léoma ofer landa fela(214). «Метузельд» — слово, напрямую заимствованное из «Беовульфа» (строка 3065). Означает оно «чертоги». Еще более важно то, что и поэма, и «Властелин Колец» придерживаются единого мнения по поводу того, как следует приветствовать королей. В «Беовульфе» героя сперва останавливает прибрежный стражник, затем привратник, и только по преодолении этих двух заград дозволяется герою приблизиться к королю данов. Как и герои «Властелина Колец», герои «Беовульфа» должны сложить свое оружие у стен дворца. Толкин в точности следует всем ступеням этого исполненного достоинства, выверенного до мелочей церемониала. В «Короле Золотых Палат» Арагорна, Леголаса и Гимли сперва подвергают проверке стражники у ворот Эдораса, затем привратник Гама у ворот Метузельда. Гама тоже настаивает на том, чтобы пришельцы сложили у входа оружие. Однако персонажи Толкина подчиняются этому требованию не так охотно, как герои «Беовульфа», которые выполнили условие стражника без возражений — в основном потому, что Беовульф был добровольцем и в любом случае собирался сражаться с Гренделем голыми руками. В «Короле Золотых Палат» между привратником и пришельцами возникает спор по поводу Гэндальфова жезла, и Гаме приходится крепко задуматься, поскольку он совершенно правильно полагает, что «посох в руках волшебника может оказаться не просто посохом». Но он разрешает свои сомнения с помощью такой максимы: «…в сомнительных случаях доблестный муж и воин должен поступать по своему разумению, а не ждать приказа… Я верю, что вы пришли с добром, верю, что вы — люди чести, и не жду от вас подвоха. Можете войти». Его слова — эхо слов прибрежного стража из «Беовульфа»(215): «…сказал дозорный: / И сам ты знаешь, / что должно стражу- / щитоносителю /судить разумно /о слове и деле. /Я вижу ясно, /с добром вы к Скильдингу/ путь свой правите, / и вам тореную /тропу, кольчужники, / я укажу…»

Дело, однако, не в том, что Толкин снова прибегает к кальке. Он просто воспользовался случаем, чтобы выразить на современном языке нечто, разумевшееся некогда у англосаксов само собой, — а именно, что свобода не является прерогативой демократий и что в свободных обществах даже приказы должны оставлять место выбору. Гама берет на себя риск в случае с Гэндальфом; прибрежный страж пропускает Беовульфа, не спросясь начальства. Так же ведет себя и Эомер: он не только отпускает Арагорна на все четыре стороны, но и одалживает ему лошадей. Когда Арагорн возвращается, Эомер под арестом. Получает выговор за «пренебрежение долгом» и Гама. Однако у Всадников есть одна очень, если так выразиться, симпатичная черта: несмотря на то что они «люди суровые и верные своему повелителю», они относятся и к долгу, и к верности не по–рабски легко. Гама и Эомер принимают решения самостоятельно, и даже безымянный страж у ворот Эдораса преодолевает подозрения и желает Гэндальфу удачи. Как мы видим, оправдание типа «я только выполнял приказы» в Стране Всадников не сочли бы удовлетворительным. Это относится и к «Беовульфу». Мудрость древнего эпоса трансформируется Толкином в целую череду сомнений и ответов на сомнения, изречений и ритуалов.

Можно пойти дальше и добавить, что истоки образа Всадников — не столько в истории, сколько в поэзии, ибо вся их культура основана на песне. Почти первое, что видят Гэндальф и его товарищи, приближаясь к Метузельду, — растущие по обеим сторонам дороги цветы симбельминэ. Симбельминэ — маленький белый цветок; его название означает «незабудка», «вечно помни». Как и курганы, этот цветок символизирует не гаснущую в веках память о древних подвигах и героях. Всадников особенным образом волнуют поминальные песни, эпитафии, тема смерти пронизывает всю их культуру. Их страшит возможность забвения. Это прочитывается и в ритуальном перечислении королей, от Эорла Юного до Теодена, и в самоубийственных попытках Эомера и Эовейн сотворить «подвиг, достойный, чтобы его воспели»[222], и в роханской песне, которую поет Арагорн эльфу и гному, чтобы настроить их на страну, куда они едут:

Где всадник, степями на бой проскакавший?Где плуг, благодатную землю вспахавший?Где жаркое пламя и отзвук струны?Где шлем, и кольчуга, и эхо войны?..

Больше всего мы узнаем об культуре роханцев из аллитеративной погребальной песни в память Теодена, сложенной бардом Глеовином, и из созданного неизвестным певцом плача по воинам, убитым на полях Пеленнора. Даже рифмованное двустишие в память королевского коня, Снежногрива, говорит очень о многом. Во всех этих звучных стихах ярко выражены свойственные роханской культуре печаль и острое ощущение непримиримости противоположностей, таких как «смерть» и «свет», «владыка» и «воин», «палаты» и «пашни». Эти противоположности глубоко укоренены в языке и культуре Всадников. Их, так сказать, визуальный коррелятив, зримое соответствие — копья, воткнутые в могильный курган близ Фангорна, у брода через Исену; а может быть, копья символизируют людей, а курган — песни о подвигах этих людей? На эту мысль наводят слова Эомера, которые тот произносит у брода через Исену: «Копья рассыпаются в прах, мечи ржавеют, но пусть этот курган вечно охраняет брод через Исену!» Люди умирают, их оружие изъедает ржавчина. Но память о них живет и хранится в симбэльминэ, в «вечно помни», в устном наследии народа.

Из этого видно, как существенно воображение Толкина превосходит воображение авторов серийных книжек в жанре «фэнтэзи». «Гордые варвары» в современной фэнтэзи идут сегодня по пенсу за десяток. Но мало кто из писателей понимает, что у варваров тоже есть чувства, что героический образ жизни заставляет людей серьезно задумываться о смерти и тратить много времени на то, чтобы сопротивляться ей теми, пусть слабыми, способами, которые предлагает им их культура. Что же касается Толкина, то он почерпнул понимание этого из древнеанглийской литературы, величайший памятник которой — не какое–нибудь эпическое сказание, а погребальная песнь из поэмы «Беовульф»[223]. Глава «Король Золотых Палат» из «Властелина Колец» звучит таким же эхом этой поэмы, как песня роханцев, процитированная Арагорном, — эхом древнеанглийской поэмы «Скиталец»[224]. Однако Толкин не удовлетворился «эхом» и не ограничился переводом древнеанглийских стихов. Он попытался реконструировать древнюю культуру в полном объеме. Вот тут–то то и станет ясно, почему роханцы так самозабвенно любят лошадей. Оказывается, чувства, которые питали к лошадям англосаксы в стихах, были куда теплее, чем в реальной жизни англосаксов и в реальной истории. Так, дружинники героя в «Беовульфе» радостно скачут прочь от озера побежденных чудовищ верхом на меарасах[225], распевая хвалебные песни, а древнее гномическое стихотворение «Гномы I» с энтузиазмом отмечает, что, дескать, «хороший человек должен позаботиться о том, чтобы обзавестись доброй, хорошо объезженной лошадью, привычной к своему седоку, испытанной, с круглыми копытами». Выше уже приводилась цитата из того же стихотворения: «Эрл едет на выгнутой спине боевой лошади, а отряд всадников (eored) должен скакать одной группой». Только по незнанию древний англосаксонский книжник вместо éored написал worod, что означает «отряд пеших телохранителей». Англосаксонские слова, обозначающие цвет, издавна смущают исследователей. Толкин мог знать, что эти слова использовались некогда как названия лошадиных мастей (во «Властелине Колец» лошадиное имя Хасуфэл означает «серая шкура»). Это заставляет предположить, что ранние англосаксы были так же наблюдательны по отношению к лошадям, как современные африканские племена — по отношению к коровам[226]. Может быть, то, что в историческое время возобладал пеший строй, было результатом переселения на остров? Может быть, англосаксы, прежде нем эмигрировать в Англию, были другими? Что произошло бы, поверни они не на запад, а на восток, к германским равнинам и просторам степей, расстилающихся за ними? Создавая Страну Всадников, Толкин думал о «своей» Мерсии. Кроме того, он, конечно, помнил о великой и навсегда утраченной литературе Готии(219), о близких родственниках англов, павших добычей бедствий и забвения на равнинах России. Без сомнения, Толкину была известно темное предание, согласно которому само слово «готы» означало «лошадиный народ»[227]. Реконструкция, объединившись с «методом кальки», дала фантастический народ роханцев и никогда не существовавшую роханекую культуру, но эта фантазия очень близка к «могло–быть–да–нету». Всадники жизненны потому, что в их образе сливаются уютная, чисто хоббичья «привычность» и нечто совершенно нам незнакомое. Эомер — славный молодой человек, но в том, как он со своими людьми окружает Арагорна и его спутников, как он пытается взять их на испуг, сужая кольцо Всадников и молча приближаясь к незнакомцам, «пока конец его копья не коснулся груди Арагорна», есть что–то от свирепости дикого кочевника. Роханцы ведут себя как индейцы в кольчугах. Подобно Следопыту Фенимора Купера, Арагорн знает, что кочевники одобряют бесстрастие; поэтому он «не шелохнулся». В других случаях психика Рохирримов обнаруживает склонность к припадкам безумия — например, когда Эовейн отправляется искать смерти на поле боя, а Эомер, видя перед собой неминучую погибель, громко хохочет от радости. У враждебных роханцам дунландцев ходят слухи, будто Всадники «сжигают своих пленников живьем». Толкин отрицает это, но в характере роханцев, как он представлен автором, все же есть что–то, что придает этому домыслу некоторое правдоподобие.