Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

литавры вышли вперед, дабы суровой музыкой войны воодушевить атакующих. Врачи разложили на траве свои страшные корнцанги для вынимания пуль из тела, роса покрыла ужасные их ножовки для ампутаций… Все замерло в напряжении: вот-вот вырвутся из пушечных пастей три горящих брандскугеля — и тогда… тогда все решится!

Чернышев глянул на свои часы, что болтались в кожаном кисете у золотого пояса.

— Примкни багинеты к ружьям! — скомандовал он. Но из утренней прохлады, от Галльских ворот, вдруг затрубили рожки парламентеров. Тотлебен уже принял от берлинцев условия капитуляции. Еще в три часа ночи он вошел в Берлин, сменил гусарами караулы на гауптвахтах и при воротах, а сам двинулся к дворцу короля… Темны закоулки людской подлости!

Бой, правда, вспыхнул. Но этот бой начался между русскими и австрийцами — за обладание воротами Галльскими и Бранденбургскими. Чернышев велел уступить ворота корпусу Ласси, а сам поскакал на форштадт, где его ждал бригадир Бахман.

— Ты кто таков?

— Я комендант Берлина, — отвечал Бахман.

— Какой дурак тебя назначил в коменданты?

— Мой начальник, генерал Тотлебен.

Повидав Тотлебена, Чернышев чуть не избил его:

— Вам бы кур воровать, а не города брать! Капитуляция прилична, когда ее диктует сила оружия, а не воровство тихонькое. Где гарнизон немецкий? Куда наши пленные подевались?

Тут стало ясно, что весь гарнизон Берлина Тотлебен выпустил; прусские войска, при знаменах и при оружии, быстро уходили на Шпандау, гоня перед собой и русских пленных офицеров. Чернышев, сам хлебнувший горя в плену прусском, этого не стерпел.

— Петра Иваныч, — велел Панину, — бери конницу, измельчи весь гарнизон в капусту, засоли в бочках и бочки сюды прикати!

— Но условия капитуляции того не допускают, — помертвел от бешенства Тотлебен. Чернышев плюнул ему под ноги.

— Видал! — спросил, на плевок показав. — Вот твои условия…

В стремительном набеге русской кавалерии закончил свое бесславное существование гарнизон прусской столицы.

Бой под Шпандау был очень жарким — с огнем пушек и сабельным визгом. Кто не сдавался — того рубили, кто сдавался — того гнали в тыл. Никого из русских не устраивало «то прозаическое, будничное вступление в Берлин, которое подготовил и осуществил Тотлебен». Русские войска в занятии Берлина видели конечный результат кровавой тяжбы; для России «быть в Берлине» означало вздохнуть полной грудью, словно облегчая себя после изнурительной борьбы с врагом…

Совсем не так думали о Берлине австрийцы: для них Берлин оставался лишь городом, богатым и нарядным, из которого надо брать все, что можно утащить с собою. И если Чернышева отделяла от Тотлебена политическая сторона дела, то венский корпус Ласси стал прямо враждебен русским войскам в Берлине по соображениям человеческой морали…

* * *

Тотлебен потребовал с Берлина контрибуции в четыре миллиона. Да не новой «эфремовской» монетой, которая худа, а старой. Тогда берлинский банкир Гоцковский бряк-пул на стол генерала мешки с двумястами тысячами талеров.

— Подарок вашим войскам, — объяснил он, подмигивая. Тотлебен ссыпал деньги в свои сундуки, и контрибуции сразу были снижены до полутора миллионов. Немцы выдали только одну треть суммы, а на миллион таллеров подсунули… вексель!

— За нами не пропадет, — посулил Гоцковский. — С этим векселем вы можете прийти к нам и через сто лет: свое получите.

Австрийский генерал Ласси нагрянул в дом Тотлебена.

— Мой нежный друг, благородство всегда отличало воина от купца, — напомнил он Тотлебену о своей доле.

Тотлебен, сильно страдая, отсыпал ему 50 тысяч талеров, и храбрый Ласси чуть не загрыз его тут же. Он писал в Вену, что с русскими скаредами нельзя иметь никаких дел, ибо этим варварам недоступно понимание рыцарских принципов. Скандал из-за денег стал широко известен: историки Австрии кормились на нем не одно столетие, грязью обливая армию России… Но какое отношение к русской армии мог иметь фон Тотлебен, уроженец Тюрингии, помещик Померании, камергер Саксонии (титул графа получивший, кстати, от самой же Вены) и шпион Фридриха под ј 1284?..

Конференция в Петербурге распорядилась обезвредить военные мануфактуры в Берлине, и войска взялись за дело: пушечные, литейные и оружейные цеха были уничтожены.

— Пали, робяты, Лагерхаус теперича, — велел Чернышев. — Хватит им сукно для армии Фридриха валять… Пущай они без мундиров, в одних подштанниках повоюют с нами!

Гоцковский (этот «идейный банкир», на службе Фридриха) среди ночи разбудил Тотлебена.

— Генерал, — трогательно взывал Гоцковский, — королевские фабрики сукна только называются королевскими, но ведает ими не король. Доходы же с сукновален идут на воспитание несчастных сироток в приютах Потсдама… Усмирите варвара Чернышева!

Судьба мифических сироток из Потсдама растрогала жулика.

— Засвидетельствуйте это письменно, — сказал Тотлебен Гоцковскому, — и клянитесь, что это именно так.

Подняли из постели духовника, появилась Библия, и рука миллионера бестрепетно легла на переплет из свинячей кожи.

— Клянусь, что сукновальни работают на сироток! — не моргнув, соврал Гоцковский, и сукновальни были спасены для Фридриха.

Чернышев уже разослал своих казаков вдоль Шпрее, и шесть речных мельниц, делавших порох для армии Пруссии, казаки рванули под самые небеса. Шесть раз прогремели стекла в берлинских домах, — русские не шутили… Чернышев теребил Тотлебена:

— А когда — арсенал? Мы не баловаться сюда залезли…

— Зачем вы взорвали пороховые мельницы? — ответил ему Тотлебен. — Благодаря вам берлинцы стали терпеть голод.

На что Чернышев хорошо ему сказал:

— Впервые слышу, что берлинцы кормятся только порохом…

Фридрих уже мчался из Силезии на помощь столице, а впереди него неслись курьеры: «Арсенал… арсенал… арсенал! Во что бы то ни стало спасти арсенал!» Эта история с арсеналом Берлина до сих пор так и не выяснена до конца. Тотлебен понимал: Фридрих не простит ему, если он взорвет здание арсенала, этот образец