7 лучших историй для мальчиков - Вальтер Скотт

Мало-помалу они разделились на три враждебных племени и стали нападать друг на друга из засад, с грозным боевым кличем, скальпируя и убивая друг друга тысячами. День был чрезвычайно кровавый и, следовательно, удачный.

К ужину собрались в лагере, голодные и веселые. Но тут возникло затруднение: враждующие индейцы не могут преломить хлеб за общей трапезой, не заключив мира, а заключить его, не выкурив трубки мира, для них просто немыслимо. Никто еще не слыхивал о каком-нибудь другом способе. Двое из дикарей готовы были сожалеть о том, что не остались пиратами. Как бы то ни было, ничего другого не оставалось, так что они потребовали трубки с самым веселым видом, какой только могли напустить на себя, и принялись добросовестно пускать клубы дыма.

И что же, в результате они порадовались тому, что впали в дикое состояние, так как благодаря этому выяснилось, что они кое-что приобрели. Оказалось, что они могут уже слегка затягиваться, не подвергаясь необходимости отправляться за потерянным ножом. Их тошнило не особенно сильно, и до серьезного расстройства не доходило.

Разумеется, они не были так глупы, чтобы упустить такую блестящую перспективу из-за недостатка практики. Нет, они осторожно практиковались после ужина, с самым блестящим успехом, так что провели восхитительный вечер. Они больше гордились и утешались своим новым талантом, чем если бы им удалось оскальпировать все индейские племена. Оставим их курить, болтать и хвастать, так как сейчас мы не будем ими заниматься.

Глава XVII

Память о погибших героях. – Одна подробность тайны Тома.

Но в маленьком поселке не было веселья в этот мирный субботний вечер. Гарперы и семья тетки Полли с горькими слезами облеклись в траур. Необычайная тишина царила в деревне, хотя в ней и всегда было довольно тихо. Жители рассеянно занимались своими делами и мало говорили, но часто вздыхали. Субботняя свобода от занятий была точно бремя для детей. Игры не клеились и постепенно прекратились.

Под вечер Бекки Татчер задумчиво бродила по опустелому школьному двору в глубоком унынии. Ничто ее не утешало. Она рассуждала сама с собой:

– О, если бы у меня оставалась хоть медная кнопка! Но у меня нет ничего на память о нем, – и она слегка всхлипнула.

Внезапно она остановилась и сказала самой себе:

– Это было здесь. Ах, если бы это случилось опять, я бы не сказала, не сказала ни за что на свете. Но он погиб, и я никогда, никогда, никогда не увижу его больше!

Эта мысль угнетала ее, и она ушла, а слезы так и струились по ее щекам. Появилась толпа мальчиков и девочек – товарищей Тома и Джо – и стали смотреть сквозь решетку и толковать почтительным тоном, как Том сделал то-то и то-то, а Джо сказал то-то и то-то, при таких-то обстоятельствах (по-видимому неважных, но, как теперь оказывалось, заключавших в себе зловещее предзнаменование), и каждый из собеседников указывал, где именно стояли в то время погибшие мальчики, и прибавлял что-нибудь вроде: «А я стоял вот здесь – вот, как сейчас стою, а он там, где ты. Я стоял совсем рядом, – а он засмеялся, вот так, – а у меня сердце так и екнуло – жутко, знаешь, стало, – я не понимал тогда, почему, а теперь понимаю!»

Затем возник спор о том, кто последним видел мальчиков, и многие заявили претензию на это грустное преимущество и представляли доказательства, более или менее опиравшиеся на свидетельские показания. Когда же выяснилось окончательно, кто в последний раз видел их перед уходом, то счастливцы приобрели какое-то почти священное значение и сделались предметом общей зависти. Один горемыка, не зная, чем похвастаться, сказал не без гордости:

– А меня Том Сойер однажды поколотил.

Но это поползновение на славу оказалось несостоятельным. Большинство мальчиков могли рассказать то же о себе, так что отличие оказывалось чересчур дешевым. Группа рассеялась, продолжая с благоговением поминать погибших героев.

Когда на следующее утро кончились занятия в воскресной школе, вместо обычного воскресного звона раздались мерные унылые удары. Погода была очень тихая, и печальный звон гармонировал с грустной задумчивостью природы. Прихожане стали собираться в церковь, останавливаясь на минуту в притворе перемолвиться шепотом о печальном событии. Но в церкви не шептались. Только похоронное шуршанье платьев женщин, рассаживавшихся по местам, нарушало тишину. Никто не помнил, чтобы церковь когда-нибудь бывала так полна народом. Наступила минута ожидания, все стихло, когда вошла тетка Полли, а за нею Сид, Мэри и семья Гарперов, все в глубоком трауре. Вся конгрегация со стариком пастором во главе почтительно поднялась и стояла, пока они не уселись на передней скамье. Снова наступила тишина, нарушаемая подавленными рыданиями, затем священник простер руки и прочел молитву. После этого был пропет трогательный гимн и объявлен текст проповеди: «Аз есмь воскресение и жизнь».

В своей проповеди пастор такими живыми красками изобразил прелесть, симпатичные качества и редкие, многообещающие задатки погибших мальчиков, что все присутствующие, соглашаясь с этой характеристикой, упрекали себя за то, что были так слепы к этим достоинствам и упорно видели только недостатки и пороки в бедных ребятишках. Проповедник привел несколько случаев из жизни покойных, в которых проявилась мягкая, великодушная натура, и слушатели оценили теперь благородство и красоту этих эпизодов и с сожалением вспоминали, что в свое время они казались им плохими, достойными порки. Конгрегация все более и более приходила в умиление в течение этого трогательного рассказа, так что под конец собрание не выдержало и присоединилось к рыданиям осиротевших семей, да и сам проповедник дал волю своим чувствам и плакал, склонившись над кафедрой.

На галерее послышался шум, на который никто не обратил внимания, через минуту церковная дверь скрипнула, проповедник отнял платок от плачущих глаз и окаменел. Глаза присутствующих, одна пара за другой, устремились на него, затем, повинуясь почти одновременному побуждению, собрание поднялось и с изумлением уставилось на трех мальчиков, шедших по проходу: впереди Том, за ним Джо, а Гек, в жалких лохмотьях, смущенно плелся сзади. Они прятались на галерее, слушая свое надгробное слово!

Тетка Полли, Мэри и Гарперы бросились к своим, осыпали их поцелуями и разливались в благодарностях небу, между тем как бедный Гек стоял смущенный и неловкий, не зная, что делать и куда скрыться от стольких недоброжелательных взоров. Он поколебался немного и хотел уже улизнуть, но Том схватил его за руку и сказал:

– Тетя Полли, это не хорошо! Кто-нибудь должен порадоваться и Геку.

– Ну, разумеется! Я рада, что вижу его, бедного сиротку!

Но ласки, которыми тетка Полли осыпала его, окончательно повергли в конфуз беднягу.

Внезапно пастор провозгласил громким голосом:

– Восхвалим Господа, подателя всех благ! Пойте – от всего сердца пойте!

Хор запел. И пока стены тряслись от звуков торжественного гимна, вылетавшего из груди сотни людей, Том Сойер, пират, поглядывал на детвору, с завистью смотревшую на него, и сознавался в душе своей, что эта минута – самая достославная в его жизни.

Расходясь по домам, солидные члены конгрегации говорили, что они, пожалуй, согласны вторично быть одураченными, лишь бы послушать еще раз такое пение.

Том получил в этот день больше поцелуев и шлепков, – смотря по переменам настроения тетки Полли, – чем раньше получал за год, и вряд ли бы он мог сказать, в чем выражалось больше благодарности Богу и нежности к нему самому.

Глава XVIII

Тайна Тома. – Чудесный сон. – Бекки затмилась. – Ревность Тома.

Это и была великая тайна Тома: проект вернуться домой с братьями пиратами и присутствовать при собственном отпевании.

Они переплыли на Миссурийский берег на бревне, в субботу вечером. Пристали в пяти или шести милях ниже деревни, переночевали в лесу возле деревни, а перед рассветом пробрались глухими переулками и пустырями в церковь и доспали на галерее, спрятавшись в груде старых скамей.

За завтраком, в понедельник утром, тетка Полли и Мэри были очень ласковы с Томом и очень внимательны к его желаниям. Разговор был оживленнее, чем когда-либо. Между прочим, тетка Полли заметила:

– Ну, Том, я не скажу, чтобы это была уж очень дурная шутка с вашей стороны, – заставить всех горевать почти целую неделю, – раз вам, ребятишкам, было так весело, но как ты мог быть таким жестоким, что не пожалел меня? Если ты мог переплыть на бревне, чтобы явиться на собственные похороны, то мог бы и дать мне весточку, что вы не погибли, а только убежали.

– Да, тебе бы следовало сделать это, Том, – сказала Мэри, – и я уверена, что ты бы сделал, если бы подумал об этом.

– Не правда ли, Том? – спросила тетка Полли, и лицо ее осветилось надеждой. – Скажи, ты бы так и сделал, если бы подумал об этом?