Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

французы не уступят в любви полякам! Граф Фужер, подойдите сюда, мой милый… Ах, нет, не надо! Я совсем забыл, что вы имели глупость запастись в дорогу прелестной женой…

Он снова поцеловал де Еона, отпуская его:

— Как жаль, что я рано состарился. А то бы я, несомненно, «сблизил» Россию с Францией… Ах, годы, годы! А то ли было в Неаполе… Вы, кстати, вернетесь в Петербург?

— Непременно, маркиз! — крикнул де Еон, впрыгивая в коляску. — С пером и шпагой — я весь к вашим услугам…

В дороге он спешил так, что оси колес не однажды загорались от трения. Охлаждали карету, загоняя лошадей по брюхо в быстрые ручьи, и снова мчались дальше. Кавалер прибыл в Вену, когда столица Австрийской империи мрачно вырядилась в траур. Неумолчно звучал погребальный набат церквей, возвещая Австрии о новом поражении ее войск. Это были дни, когда Фридрих еще стоял под стенами Праги…

— Необходим короткий отдых телу, — сказал де Еон, вылезая из коляски возле ворот Бургтор; просто ему не хотелось везти в Париж реляции о поражении, — пусть Людовик узнает неприятные вести помимо него (дипломат всегда должен быть дипломатом).

Здесь же, в Вене, кавалер встретился с графом Брольи, человеком «огня и железа», послом в Варшаве, который недавно помогал де Еону копать яму под Понятовского; теперь де Еон вез в Париж план военной кампании России с Францией, а граф Брольи привез в Вену план кампании Франции с Австрией; три страны наконец-то объединились для противоборства с Фридрихом!

Однажды они обедали в ресторации. Колокола австрийской столицы вдруг залились тонким веселым перезвоном:

Фридрих разбит под Коллином, Прага выдержала осаду. И, не допив бокала с вином, де Еон опрометью бросился в коляску.

— Куда вы, мой Еон? — удивился Брольи.

— Счастие человека, граф, иногда зависит от животных…

Да, отныне вся надежда — на лошадей! Ох, как надо опередить гонцов из Вены, чтобы первому донести в Версаль известие о победе австрийцев. Теперь оси колес снова дымились не на шутку. Но благословенный. Рейн уже дохнул прохладой в лицо. Проскочив улицы Страсбурга, де Еон швырнул горсть монет на заставе, чтобы его не задерживали возле шлагбаума, и коляска бешено запрыгала на спуске к реке…

— Стой, стой! — Но лошади, дрыгая ногами, уже летели под откос, дребезжала и кувыркалась карета; де Еон, выбив дверцы, прижимал к груди пакет с «секретами» короля…

— Перелом ноги, — сказал врач, когда дипломат снова обрел сознание, так и не выпустив почты из рук.

Силясь не стонать, де Еон щедро развязал кисет с тяжелыми червонцами Елизаветы Петровны.

— Что угодно, — сказал он, — за карету и лошадей… На целых 36 часов (!) де Еон опередил австрийских курьеров, и Версаль встретил его как победителя. Он был очень сметлив, этот маленький карьерист, когда стонал в своей карете, а запаренные кони фыркали у железной решетки Версаля.

— Скажите моему королю, что я не могу встать… Здесь, в этой сумке, будущее Франции! А под Прагой дела идут блестяще!

Словно из рога изобилия посыпались милости:

— Шкатулка короля к вашим услугам…

— Лейб-хирург его величества прибыл…

— Золотая табакерка с алмазами и портретом короля…

— Чин поручика лейб-драгунского полка…

По дороге этой стремительной карьеры осталось лежать 48 загнанных насмерть лошадей. От Петербурга до Версаля они отметили, как вехи, путь кавалера к славе трубящей. Но в самом Париже де Еон… увы, разочаровался!

После широких, залитых зимним солнцем петербургских площадей Париж вдруг показался ему маленьким, темным и грязным… Впрочем, это не только мнение де Еона, — любой француз того времени, вернувшись из Петербурга, с грустью высказывался далеко не в пользу своей столицы. И кавалеру, несмотря на угрозы Бестужева, вдруг страстно захотелось вернуться обратно на берега Невы, засыпанные чудесным пушистым снегом…

Но сначала — дела! Терсье уже предупредил его:

— Остерегайтесь вступаться за принца Конти: положение сюзерена сейчас шатко благодаря капризам маркизы Помпадур, и вы можете оступиться в самом начале славы, моя прекрасная де Бомон!

Доложили королю мнение Петербурга: ответ Елизаветы о курляндской инвеституре был уклончив, жезл русского маршальства для Конти тоже повисал в воздухе, и Людовик сомневался:

— Если у де Еона есть письма к принцу, пусть он их передаст. Но я хотел бы знать, что ответит этот шалопай.

Положение «карманного» визиря Франции было сейчас таково, что Конти, не стесняясь, плакал.

— Неужели, — говорил он, — мне так и суждено умереть, не испытав тяжести короны? Теперь я согласен получить корону даже от евреев, будь только она у них в запасе на Иерусалимское царство! Ах, эта подлая «рыбешка», не будем называть ее по имени… Что бы доброй Елизавете воскресить для меня древнее Киевское княжество! Скажите, шевалье, разве я был бы плохим князем для запорожцев?

— К сожалению, высокий принц, — вздохнул де Еон, — Украина имеет гетмана — Кирилла Разумовского!

— В том-то и дело, — печалился Конти, — что, куда ни поглядишь, все лучшие места уже расхватаны… Мир действительно стал тесен. Сейчас хоть заводи королевство эскимосское! Ах, Курляндия, Курляндия! Остается сказать

— прощай навсегда…

* * *

Курляндия! Золотые россыпи песков в янтаре медовом, стройно взлетающие к небу сосны, рабские спины латышей и литовцев, черные вороны злобно каркают над древними замками крестоносцев. И для всех проходимцев Европы была ты, несчастная Прибалтика, самым вожделенным куском на пиру разбойничьем. Пожалуй, только одни цыгане не претендовали на корону твою. Да и те, наверное, от нее не отказались бы!

Петербург поступал — хитрее не придумать: Курляндию держали при себе, а герцога курляндского морозили в Ярославской ссылке; — вот и придерись, попробуй!

В эти дни, пока де Еон лакомился славой