Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

А в Петербурге только и говорили, что Елизавете Петровне все хуже и хуже. Лейб-медик Кондоиди по секрету утверждал, что императрица доживет только до весны. Это радовало сторонников Фридриха и пугало честных патриотов России, которые понимали: умри Елизавета — и все обернется бесчестием русскому имени…

В один из дней Елизавета ткнулась в стенку. Руки раскинула, закричала истошно:

— Помогите мне… Я ничего не вижу, люди!

Она ослепла. Зрение скоро вернулось к ней, она пришла в себя от страха, выпила бокал венгерского и схватила лейб-медика Кондоиди за длинный нос:

— Я тебе, черт византийский, еще покажу кузькину мать… Посмей мне кляузы строить! Это не я, а ты, сатана, только до весны протянешь. Я еще спляшу на твоей могилке…

Потом вспомнила об Апраксине:

— Здесь еще он, брюхатый? Гоните его в Ригу, иначе я в гнев войду… Худо будет! Всем худо будет!

Эстергази в Петербурге старался угодить России: гнал и гнал переговоры с французской миссией… Дуглас оказался очень верным слугой Версаля — он говорил:

— Король Франции никогда не согласится, идя на союз с Россией, порвать свои сердечные отношения с диваном султана.

— Но Турция извечный враг России, — оспаривал его Эстергази. — Вспомните, что в Крыму томятся русские рабы и что русский двор никогда не отступит от борьбы с исламом!

— Но еще вот Польша… — вставлял де Еон, и три человека бились лбами над круглым столом, пока не отыскали спасительной лазейки в темном углу секретности. — Нужна тайная статья! — сказал де Еон. — Чтобы Франция оказала помощь России в ее борьбе с Турцией, но под большим секретом от турок.

Бестужев-Рюмин такую статью одобрил. Ее быстро оформили, скрепили подписями и срочным гонцом отправили в Париж. На другом конце Европы русско-французский договор прочел Людовик и пришел в состояние ярости:

— Только такой дурак, как Дуглас, мог подписать подобное… Я согласен: пусть Елизавета слегка вздует Фридриха, чтобы он не зазнавался, но именно султан должен ослабить Россию в самой ее подвздошине. Из ногайских степей — по сердцу! Еще неизвестно, — кричал Людовик, — какая из стран более велика: дикая Россия или Блистательная Порта!

Казалось бы, чего уж яснее, — России всегда не везло на союзников. Австрийский посол в Париже посоветовал Людовику:

— Обратитесь лично к императрице русской, которая питает к вам слабость. Пусть она устранит эту ошибку в трактате.

— Да, я напишу ей! Пусть она разорвет эту злополучную секретную статью… Могучая Турция и слабая Россия — вот эталоны гирь, которые уравновесят Европу.

Ах, короли, короли! Сукины вы дети, а не короли… Вот за окном Версаля снова струится зимний дождь, небо над Парижем темнеет, а значит — охота не состоится, и королевские псари, насытив мясом своры борзых, лениво поговаривают:

— Если дождь будет и завтра, то наш король завтра ничего делать не будет…

Вечером Людовик вышел из кареты, и — конечно же — нашелся в толпе счастливец, раскрывший над его головой зонтик. Король скрылся на лестнице, и дворец Версаля вдруг огласил рев — звериный и страшный, — это кричал сам король:

— Святые боги, меня убили! Молитесь же, французы, король убит за ваши грехи…

В потемках лестницы, колотясь от страха, стоял человек с перочинным ножиком в руке. Это был Роберт Дамьен — первая буковка в сложном алфавите Великой французской революции.

— Я не безумец, — твердил он, — я не убийца… Я только хотел предостеречь короля, что народ… что Франция…

Чья-то рука захлопнула ему рот. А король, сидя на ступеньках, в ужасе смотрел на царапину и — кричал. Но как кричал!

— Ваш многолюбимый Людовик умирает! Где духовный отец? Зовите священника, пока я не умер… Плачьте, французы: вы лишились своего доброго короля!

Царапина свалила его на девять дней. Людовик лежал в совершенно темной комнате, без единой щели света, и плакал от страха. Плакал все девять дней подряд. И газет из Голландии не читал (а кроме голландских он вообще никаких других не читал). Он забыл даже о Помпадур, — только он, только король, только его тело, только душа его…

Иезуиты, духовники короля, вовлеченные в интриги Версаля, не соглашались отпустить ему грехи, пока… Людовик даже не дослушал их до конца, — он сразу все понял:

— Гоните ее, французы, чтобы спасти своего короля! Маркиза Помпадур спокойно выслушала этот приказ. Ее изгоняли из Версаля — из Бельвю, из курятника, из постели, из тарелки, из платья.

— Может быть, — сказала она, не пролив ни слезинки, — я больше никогда не увижу моего короля. Так может быть! Но знайте: если я увижу моего короля еще хоть один раз, то кое-кто в Версале уже никогда его не увидит… А теперь, мои милые поросята, я скажу вам самое приятное: никуда из Версаля я не поеду… Убирайтесь все прочь!

На десятый день король встал и направился (куда бы вы думали?) прямо в Бельвю — увы и ax! — прямо к ногам Помпадур. Он, как любовник, ожидал выслушать от нее упреки за свое недостойное поведение, но «рыбешка» оказалась умнее, чем он о ней думал. Людовик был так благодарен маркизе за это, что в тот же день полетели все министры.

На самом пороге войны талантливый Марк Аржансон был заменен бездарностью де Поми… Шуазель спросил у фаворитки:

— Дорогая маркиза, неужели Париж так беден талантами, что не могли подыскать достойной замены?

— Я хватала те грибы, которые росли у меня под ногами, — ответила Помпадур. — Мне было некогда выбирать…

Шестьдесят человек, занимавших ответственные посты в Париже, были разогнаны по деревням и замкам.

— Ну, как моя армия? — спросил король у де Поми. И увидел рабски согбенную спину нового