Извек - Вадим Кондратьев

Впереди, сколько хватало глаз, простиралось умытое росой поле. Ни дорог, ни троп. Одна трава с сочными, хрустящими на все лады, стеблями. Как ни странно, Ворон ни разу не потянулся губами к лакомой зелени. Растопырив ноздри шумно вдыхал прохладный воздух с редкими облачками тумана и за три сажени обходил холмики особо густой травы. Сотник молчал, присматривался к чёрным ушам коня. Они то и дело подёргивались, настороженно ловя отсутствующие звуки. Скоро рассвело ещё больше и Извек понял причину этой настороженности: в изумрудной поросли одного из холмиков рыжела рукоять меча. Чуть подальше над такой же зелёной кочкой, как подснежники на почерневших деревянных стеблях, сверкали белизной оперения стрел.

Над виднокраем показалась лысина солнца. Его лучи скользнули по росе и обнаружили в гуще травы останки, питавшие буйную зелень. Настырные стебли с неудержимой силой пробивали истлевшую одежду и, миновав кости, протискивались сквозь любые щелки побуревших от дождей доспехов. Кое где сверкали широкие улыбки черепов, разрубленных вместе со шлемом. Местами, склонившись над землёй, темнели обветренные древки копий. Изредка попадались холмики побольше, в них просматривались дуги лошадиных рёбер. Вся земля была пропитана смертью и Ворон чуял это несмотря на запахи цветущих трав.

Ноздри коня продолжали топорщиться, даже когда мёртвое поле кончилось, и показалась длинная стена вековых деревьев. Желая побыстрей убраться от неприятного места, Ворон припустил торопливой рысцой, но быстро успокоился и перешёл на размеренный шаг. Скоро достиг перелеска. Чем дальше, тем больше дорожка превращалась в широкую просеку. Сотник, пригретый солнцем, начал задрёмывать. Опять привиделась Лелька. Девчонка весело смеялась и шла навстречу Извеку, но храп Ворона спугнул виденье, и русалка умчалась, распустив по ветру бесконечные сполохи волос.

Конь вывернул голову, убелился, что глаза хозяина открылись и снова навострил морду вперёд.

— Чё фырчишь? Шёл себе спокойно и иди, не мешай думать, — проворчал Сотник недовольно, и тут только заметил у поворота тропы крепкого парня. Молодец неспешно брёл, глядя себе под ноги. Под мятой рубахой угадывались богатырские плечи, распахнутый ворот открывал крепкую шею с висящим на шнурке круглым оберегом. За поясом поблёскивал добротный шестопёр.

Наклонив кучерявую голову, хлопец упёр щетинистый подбородок в мощную грудь и приближался, не замечая ничего вокруг. От нечего делать цеплял носками сапог шишки и распинывал их по кустам. Не пропускал и мухоморы. Разваливал в труху красные в пупырышках шапки, какое-то время стоял, тупо глядя на россыпь грибных ошмётков, и шёл дальше. Погружённый в себя, что-то бормотал, гулко и неразборчиво.

Извек остановил коня, подождал. Наконец, когда кучерявая макушка грозила боднуть коня в морду, Сотник привстал в стременах, кашлянул:

— Здрав будь, паря! О чём сетуешь? Может помочь чем?

Кучерявый вскинул голову, едва не зацепив конские ноздри. Ворон с храпом отшатнулся, увидав разбитую морду хлопца. Сотник присвистнул: глаз хлопца задавлен фиолетовым мешком, чёрные лепёшки губ перекосились и не давали рту полностью закрыться. На распухших скулах по две-три засохших ссадины. Ворон качнулся от стукнувшего в нос перегара.

Парень медленно выбрался из глубоких дум. Покрасневшие, без тени испуга, глаза съехали с лошадиной морды, отыскали лицо всадника.

— Здорово, коль не шутишь! — проговорил он, пытаясь улыбнуться. — А то намедни… тоже начали за здравие… и наздоровались…

Кучерявый сморщился и слизнул выступившую на губе капельку крови.

— Да нет, не шучу, — серьёзно произнёс Сотник. — Мне шутить недосуг, я по делу еду.

— И мне сейчас не до них, — не расслышал парень. — Хотя и без дела иду.

Он отступил в сторону, освобождая дорогу, но всадник снова заговорил.

— Не подскажешь, далеко ли ещё до Вышень-града?

— До Вышеня? Не, не далече. Шагом пойдешь — скоро доберёшься, а поскачешь — ещё раньше будешь.

Молодец отвернулся, но голос дружинника снова не дал погрузиться в истребление мухоморов.

— А далеко ли оттуда до Гиблых Проплешин?

Кучерявый поднял красные, как у вурдалака, глаза.

— Эт те мимо надоть, через город не попадешь. Везде разъезды. Ни туда, ни оттуда не пущають. На проплешинах, последнее время нечисть разгулялась. А тебе-то туда зачем? — Парень подозрительно пробежал взглядом по всаднику, ремням упряжи, коню, задержался на копытах. Убедившись, что дыма из под ног не видно, расслабился, махнул рукой со сбитыми костяшками.

— Хотя мне без разницы. Из лесу выйдешь — по левую руку, ближе к окоёму, увидишь курган. Объедешь справа. За ним начинается овраг и через полторы тыщи шагов распадается на пять пальцев. Поедешь по безымянному. Он и выведет на край Проплешин, аккурат там, где дорога. Только ночью не суйся, пережди в овраге у ручья, а утречком по туману и поедешь. Коли повезёт, то стражи не будет, она обычно подале стоит.

Сотник кивнул.

— Добро, так и сделаю, благодарень за совет!

— Не благодари раньше времени, может на смерть едешь.

— Ну тогда может выпьешь за моё здоровье? — предложил Извек, доставая Кощееву баклагу.

Парень открыл рот, глаза ожили.

— Выпью! Это я всегда готов, особливо за здоровье.

Он ловко поймал флягу, рванул пробку и запрокинул голову. Кадык запрыгал. Вино, направляемое опытной рукой, булькало в глотку не теряя по дороге ни капли.

— Гожо-о! — выдохнул кучерявый. Чуть отдышавшись, вопросительно показал всаднику пробку, тот кивнул:

— Пей-пей там ещё много.

Парень восхищенно глянул на щедрого незнакомца, приложился повторно. Оторвавшись от баклаги, закупорил и с сожалением отдал владельцу.

— Благодарствуйте, дядько! Ожил! Слава богам, теперь живее всех живых…

— Ну, бывай! — Извек спрятал вино в суму, тронул коня.

— Эй! Погодь чуток! — донеслось сзади. — Возьми меня с собой, вдруг пригожусь. Дорогу подскажу. Мне в наших краях каждый бугорок знаком. Лучше всех ведаю, как и куда пробраться. Возьми! А то жуть как надоело дома сидеть. Одни и те же морды, одно и то же пойло, одно и то же веселье…

— Ну пойдём, коли так, — согласился Извек. Конь без понуканий продолжил путь, а битый детина скакнул от радости и зашагал рядом.

— Будем знакомы, меня Микишкой кличут, по прозвищу Резан, — он гордо хмыкнул. — Это потому, что больше резана с собой никогда не ношу. Всё остальное на месте выигрываю, в корчме ли, на базаре, или на привале, когда в походе. Только мы давно в походах не были. Как при Святославе к Киеву пристали, так и стережем землю с этой стороны. Теперь вот нечисть расплодилась, её удерживаем. Вот. А тебя как рекут?